Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Сложная проблема, впервые описанная Крыловым

Сложная проблема, впервые описанная Крыловым

Нюша — свинка-модница, очень следит за красотой и и своей фигурой, одна из главных героев мультсериала «Смешарики» (http://ru.losyash-library.wikia.com/wiki/%D0%9D%D1%8E%D1%88%D0%B0 ).

1. Дневник Иваницкого: "Разговор нечувствительно склонился к Крылову. Много было говорено о его уме - чисто русском - точном, тонком, сметливом, о его ужасном цинизме в жизни и пр. и пр... В 1836 году, в последний год жизни Пушкина, у Жуковского были субботы. Однажды в субботу сидели у него Крылов, Краевский и еще кто-то. Вдруг входит Пушкин, взбешенный ужасно. Что за причина?- спрашивают все. А вот причина: цензор Крылов не хочет пропустить в стихотворении Пушкина "Пнр Петра Великого" стихов: чудотворца-исполина чернобровая жена... Пошли толки о цензорах. Жуковский, с свойственным ему детским поэтическим простодушием, сказал: "Странно, как это затрудняются цензоры! Устав им дан: ну, что подходит под какое-нибудь правило - не пропускай; тут в том только и труд: прикладывать правила и смотреть". - "Какой ты чудак! - сказал ему Крылов. - Ну, слушай. Положим, поставили меня сторожем к этой зале и не велели пропускать в двери плешивых. Идешь ты (Жуковский плешив и зачесывает волосы с висков), я пропустил тебя. Меня отколотили палками - зачем пропустил плешивого. Я отвечаю: "Да ведь Жуковский не плешив: у него здесь (показывая на виски) есть волосы". Мне отвечают: "Здесь есть, да здесь-то (показывая на маковку) нет". Ну хорошо, думаю себе, теперь-то уж я буду знать. Опять идешь ты; я не пропустил. Меня опять отколотили палками. "За что?" - "А как ты смел не пропустить Жуковского". - "Да ведь он плешив: у него здесь (показывая на темя) нет волос". - "Здесь-то нет, да здесь-то (показывая на виски) есть". Черт возьми, думаю себе: не велели пропускать плешивых, а не сказали, на котором волоске остановиться". Жуковский так был поражен этой простой истиной, что не знал, что отвечать, и замолчал".


2. Имплементация (см. про ст. 2 раздела первого правил Лувра по одной из ссылок ниже).

https://newsfromwomen.com/australian-instagram-influencer-newsha-syeh-says-she-was-dress-coded-at-the-louvre/

https://www.yahoo.com/news/australian-model-says-denied-entry-louvre-told-cover-212845731.html

Сюрреалистическая книга Руты Ванагайте

Сюрреалистическая книга Руты Ванагайте

Укупил я ее (в сети она есть и так, https://www.twirpx.com/file/2548740/ ,
в другом переводе http://world.lib.ru/s/shklowskij_l/p.shtml ) - сильное зрелище. Со второй страницы подумал - да это ж прям литовская Алексиевич! Глянул - а предисловие написано натуральной Алексиевич!

Автор себя характеризует сам так:
"Я – типичная обычная литовка. Всю жизнь жила, зная о Холокосте столько, сколько знает большинство из нас, типичных обычных... Я – типичный продукт лжи советской власти и молчания свободной Литвы. Homo sovieticus lituanus". (Надо бы, собственно, lithuanus, да и i после v в советикусе ни к чему).

Про молчание свободной Литвы очень смешно. Ценность книги состоит в том, что в ней:

а) впервые опубликован ряд источниковых данных, самих по себе интересных. Но при этом ни на сантиметр не меняющих картину, описанную в массе изданий этой самой "свободной Литвы", включая ее школьный учебник, кусок которого процитирован Ванагайте в качестве скверной попытки уклониться от правды об Эндлозунге в Литве (я так и не понял, что там уклонительного, да и она сама объяснить не в состоянии. Там сказано: "Жертвами нацистов и их пособников, некоторых литовских подонков, стали более 130 тысяч человек... Во время Второй мировой войны преследование и уничтожение евреев организовала и осуществляла нацистская Германия, которая оккупировала Литву. Очевидно и то, что без поддержки сотрудничавших с нацистами литовских властей не удалось бы истребить так много наших евреев. Из-за нескольких тысяч участников массовой расправы на Литве осталось несмываемое кровавое пятно... В 1994 году Сейм Литовской республики объявил 23 сентября – день ликвидации Вильнюсского гетто – днем памяти геноцида литовских евреев". Что, собственно, к этому нужно добавить? Тем не менее литовская вариация хомо советикус начинает воинствовать за попранную тута правду: "Читаю – и у меня концы с концами не сходятся. То ли евреев убивали “некоторые литовские подонки”, как утверждается на странице 118, то ли все же “сотрудничавшие с нацистами литовские власти” содействовали массовым убийствам, как утверждается на странице 121, кроме того, даже “из-за нескольких тысяч участников массовой расправы на Литве осталось несмываемое кровавое пятно”? Так правильно ли я понимаю, что тогдашняя литовская власть поддерживала подонков, а значит, сама была такая же? А подонков было несколько тысяч? Многовато… А может, эти несколько тысяч, опиравшиеся на поддержку литовской власти, были не подонками, а… Кем они были? И поскольку учебник предлагает отделить виновных от невиновных и от лучших, благороднейших людей – так отделим. В гибели 96 процентов литовских евреев виновны (кроме нацистов) … Есть три варианта: Подонки.Литовские власти. Тысячи литовцев. Какой из вариантов правильный? Или все три?
Так я начала поиски ответов".
При таком уровне мышления (наигранном, надо думать), конечно, и с вопросами трудно, и с ответами.

б) вповалку приведены без особой связи данные об Эндлозунге, почерпнутые из литовских же изданий. Очень много иных литовских публикаций об Эндлозунге и участии в нем местных формирований осталось вообще не использованными и не указанными Рутой Ванагайте. На этом фоне не особенно понятно, - если чуть не половина материалов об Эндлозунге из книги состоит из некоторой небольшой части "молчания Литвы" об оном, то что это за такое любопытное молчание?

в) щедро раскрыт образ самого автора - в полном соответствии с автохарактеристикой.

Книга написана о событиях сюрреалистических и ужасных, образ автора также сюрреалистичен, но не страшен нисколько. Сюрреалистичны и некоторые выясненные мной в связи с книгой детали: например, что три Паневежеских врача, скоротечно замученные в НКВД по подозрению в поддержке июньского восстания 1941 и похороненные с почетом при вошедших в город повстанцах, неоднократно фигурировали с тех пор как евреи, этими самыми повстанцами в Паневежисе и убитые (как раз этот отряд ничем подобным как будто не отметился). Просто как погром 1919 в м. Макарове, учиненный местными бандами, но приписываемый то ВСЮР, то полякам в зависимости от актуальных политических задач.

Сюрреалистическая история 1941 - приведена автором по дневниковым записям ее свидетеля. Литовская еврейка Шейна Рабинович (Робинавичюте), проживавшая в Ковно, поступила в июне или начале июля, после прихода немцев, на работу в немецкий гебитскомиссариат, и спокойно там и работала до середины июля (не скрываясь). В течение июля мероприятия в Литве начались в организованном порядке, и немецких, и литовских управителей в Каунасе частично обновили, в середине месяца по предписанию немецкой власти по Литве пошло выселение в гетто, и Робинавичюте тоже должна была бы отправиться в гетто, но вместо этого 16.07 ее арестовали немецкие чины безопасности (по-видимому, как шпионку), причем еще до того какой-то литовский малый чин обвинил ее в том, что она _немецкая_ шпионка. Немцы направили ее для следствия в местную литовскую тюрьму, там - в отличие от поведения литовского конвоя из Особого отряда, отвозившего ее в эту самую тюрьму - все чины (как тюремщики, так и следователи из полиции) ей очень сочувствовали и обращались с ней по-хорошему, выражая это самое сочувствие и считая, что ничем она не виновата; так же подошел к ней тюремный капеллан, который в первые же дни с ней уговорился, что он ее окрестит (что, по идее, могло бы облегчить ее участь) - хотя она ему призналась, что не имеет веры в Жизнь Вечную. В немецкую безопасность, которая ее и арестовала, она послала прошение о помиловании. Однако немецкие чины, естественно, распорядились ее расстрелять, за ней приехали немцы из безопасности и люди из Особого отряда, вывезли и расстреляли (24.07). За несколько часов до этого, уже зная, что ее ждет, - об этом известили тюрьму и ее в тот же день 24.07 - она крестилась у того самого капеллана, получив имя Мария, и расстреляна была уже как христианка.

Сочини все это в романе - было бы так же нелепо, как звучала бы, будь она придумана, история рядового Хельмута Роггова из военной разведки, которому так все осточертело к 1942, что он дезертировал в гетто (куда как раз свезли немецких евреев), решив провести там недолгие месяцы, пока его, гетто, вместе с ним, Рогговым, не уничтожат; однако его опознали раньше и, соответственно, расстреляли еще сильно до уничтожения людей из гетто.

А вот сюрреализм уже от самой Ванагайте, цитирую ее - лучше не скажешь:

"Быть евреем” – игра с последствиями.

В возрасте пятидесяти семи лет и я впервые в жизни заработала деньги на Холокосте. Заработала немного – минимальную зарплату, 450 евро в месяц, за полгода. А сделала много. Проект “Панеряйская колыбельная” получил финансирование от Европейской комиссии, и это позволило нам провести в Вильнюсе десять удивительнейших мероприятий. Идея проста: собрать группу из сорока человек и дать им на один день почувствовать себя евреями: в синагоге узнать, что такое иудаизм (ведь мало кто из жителей Вильнюса побывал в синагоге), пройти по гетто, провести какое-то время в тайных убежищах, послушать еврейскую музыку, выучить еврейскую песню и танец, поесть то, что едят евреи. И только потом, когда пройдет добрых полдня, когда они всё это прочувствуют, повеселятся, наедятся и напляшутся, сесть в автобусы и отправиться туда, где евреи погибли. В Панеряй. И это еще не все: по дороге в Панеряй мы выучили [на идиш] песню, “Панеряйскую колыбельную”, сочиненную Тамилом, одиннадцатилетним мальчиком из гетто. Тамил участвовал в песенном конкурсе, устроенном в гетто в 1942 году, и стал победителем.
В 2012 году я впервые читала, говорила и пела на идише вместе с четырьмя десятками других таких же людей.
В Панеряйском лесу, куда многие из нас пришли впервые, нам рассказали о том, как убивали людей. Мы стояли с розами и камнями и слушали. Потом пели. А после этого молча положили розы на снег, аккуратно укрывший яму – одну из шести, самую большую. На снегу – следы, видно, только что над тысячами раздробленных черепов проскакал панеряйский заяц...
И это еще не все. Обратный путь до Вильнюса стал смелым экспериментом. Должны ли мы были возвращаться в Вильнюс молча после того, что видели и испытали в Панеряе, или, напротив – вдохновленными, объединенными? На обратном пути, после очной ставки с Холокостом, мы в автобусе откупорили кошерное вино, полученное из Израиля, разделили между собой домашние имберлах, и Михаил, музыкант из еврейского ансамбля, сыграл нам “Тумбалалайку”. Какое это было невероятное ощущение – ранним воскресным вечером ехать... и орать во все горло: “Тумбала, тумбала, тумбалалайка!” или “Лехаим!” – “За жизнь!” Драть глотку вместе с четырьмя десятками других глоток. Сорок литовцев, которые еще утром не знали о евреях практически ничего, а теперь, к вечеру, взволнованы, вдохновлены, печальны и бесконечно счастливы…
...Прошел год. Проект “Быть евреем” перебрался в Каунас и другие европейские города, где, к сожалению, все сделали казенно, “осваивая европейские средства”".

***

Я лично думаю, что тут для катарсиса остро не хватало того, чтобы в Панеряе тоже было бы устроено вживание в образ: вырыли бы яму, разделись, немножко в ней полежали бы, возможно, подвергаясь пулянию из пейнтбольных ружей, потом вылезли бы обратно. Так оно было бы еще взволнованнее, печальнее и бесконечно счастливее.

А уж если добавить к этому игры "быть литовским кулаком в 1940/41", "быть ложно обвиненным в работе на большевистскую власть в 1941/42", "быть лесным братом или его родственником, арестованным советскими силами", "быть антинемецким партизаном или его родственником, захваченным немецко-литовскими силами", "быть полицейским поднемецко-литовских сил, или его родственником, захваченным антинемецкими партизанами", "быть односельчанином пособников партизан или просто жить в районе их операций в зоне действия Приказа об особой подсудности на Востоке" и пр. и пр. -
то градус волнения, печали и бесконечного счастья стал бы окончательно неказенным.

А ведь это только небольшая доля подходящих игр.

Та же Ванагайте пишет, что историк Нериюс Шепетис по поводу означенного проекта “Быть евреем” задался вопросом, не был ли этот проект всего лишь “шоу полезных идиотов”. Со своей стороны замечу, что в этом определении мне не кажется верным слово "полезных".

В целом автор, по-видимому, так и не преодолел тяжкого кризиса (описанного им на первых же страницах), который он испытал, выяснив в почтенном возрасте, что 1) его, автора, дед (герой антисоветского сопротивления, после войны погибший в советском лагере), помимо геройств составил для немцев (не под нажимом) вдвоем со своим односельчанином список местных евреев на выселение. Хотя немцы справились бы и без него, тут ничего смягчающего и не скажешь, если не строить ад хок версии, что он хотел хоть кого-то как раз прикрыть, не включая в этот список; хотя такие вещи бывают, предполагать такое просто так есть чистая фантастика; 2) другой его, автора, родственник, полк. Антанас Стапулёнис, участник июньского восстания, отмеченный литовской историей как освободитель Паневежиса (на тот день с небольшим, который прошел до занятия его немцами), был затем, в июле-августе 1941, начштаба литовского полицейского формирования в этом самом Паневежисе, после чего перебрался в гражданские структуры. Автор многократно, и в книге, и в интервью, возвращается к вопросу о том, "жал ли он на курок" и вообще как его там пребывание соотносилось с учиненным как раз в июле-августе истреблением местных евреев, а также групп русских и литовцев, прошедших как коммунисты (что отнюдь не значит, что все они были коммунисты или злостно работали на советскую власть в 39-41, это просто международное слово было такое), и никак не может этого понять. В интервью он говорит, что Стапулёнис на курок не жал, а если бы жал, то он, автор, и вовсе не мог бы написать свою книжку, подавленный всей открывающейся тут для его души бездной. Собственно, непонятно, что автору так дался этот курок - сам Хаманн, командир немецкого (с включением литовцев) батальона, занимавшегося людоистреблением по всей Литве, никакого курка не жал при сем и даже на места расправ выезжал далеко не всегда.

Между тем если бы автор меньше волновался, печалился, счастливился, а европейские деньги осваивал более казенно, то он легко обнаружил бы целых три не указанных в его списке лит-ры и не использованных им куста сведений о том, что происходило тогда в Паневежисе, и, в частности, о Стапулёнисе. Один куст - в идишеязычной огромной публикации 1951 года ("Лите" - Литва, Нью-Йорк, 1951, т.1, несколько сот страниц по теме, в том числе стр. 1767-1845 со специальными освещениями дел в Паневежисе; на идиш я не читаю, так что не могу сказать, что там изложено, но Ваганайте-то...). Второй - это общедоступная "Трагедия Литвы" (https://www.e-reading.club/bookreader.php/90340/Tragediya_Litvy__1941-1944_gody.html), вышедший в РФ за 10 лет до выхода книги Ванагайте в Литве сборник документов преимущественно советских расследований дел 1941-1944, и там как раз полк. Стапулёнис назван как один из организаторов расстрелов июля-августа. Так что уж и не знаю, сочинил ли бы автор свою книгу, если бы читал по своей теме также и наиболее известные и доступные источники.

А с другой стороны, если бы он прочитал ту же книгу более внимательно, чем обычно относится к источникам вообще, то увидел бы, что перечень организаторов расстрелов, в котором фигурирует Стапулёнис, включает все местное начальство и даже переводчика, так что о реальном участии фигурантов сам по себе ничего не говорит, а прочие показания из той же книги, равно как и третий куст данных - сообщения еврейской общины Паневежиса и специалистов по истории террора в Литве 1940-х гг., в том числе Холокоста, в том числе еврейских, выясняют, что пока в Паневежисе и округе распоряжался означенный Стапулёнис (и когда он Паневежис брал, а перед тем оперировал в его округе), никаких противоеврейских мер и расправ там не было, и не проявлял он никакой инициативы в этом и далее. По приказу немецкой власти над Литвой комендатура Паневежиса (некий Гармус) предписала в середине июля сосредоточить евреев в гетто, при каковом мероприятии эксцессов не было, дальнейшие же расстрелы (конец июля - август) чинила прибывавшая для этой цели летучая немецко-литовская команда Хаманна (без привлечения, - судя по показаниям свидетелей и причастных лиц, - местной охраны к расстрелам - разве что какие-то индивидуальные добровольцы из нее могли бы сунуться поучаствовать; кстати, сам тот факт, что для расстрелов в провинции был создан особый летучий отряд, и загрузка у него и отряжаемых им команд была колоссальная, показывает, что местные обычные полицейские отряды не вызывали в целом особого доверия по этой части у центральной немецкой власти - кто в одну сторону тянул бы, кто в другую..), и начальник штаба местного охранного (полицейского) отряда мог на это повлиять примерно в той же степени, в какой сами расстреливаемые. А чего он хотел в сердце своем и что одобрял - у покойника не спросишь, но судя по тому, что происходило в Паневежисе, - в отличие от многих иных мест, - тогда, когда он там имел все возможности влиять на ситуацию, - на этот счет Ванагайте могла бы предварительно успокоиться.

Так что впредь до появления новых данных Ванагайте смело может творить свое тихое слово жизнь дальше с тем же успехом и с тем же невыразимым - не знаю как сказать? пафосным кокетством? возвышенной грациозностью? - с которым она делала это в работе 2017 (рус. 2018).

Бирюки-1

Бирюки-1

Мы привыкли жить надеждами..., а вот надежды поумнеть я не замечаю у людей... В общем - жизнь с каждым днем становится все сложнее и двигается куда-то сама собою, а люди - заметно глупеют... Точно нищие калеки во время крестного хода. (с) Чехов (реплика Горькому; тот был ею недоволен).

Тут я хотел бы привести ряд примеров определенного сознательного отрефлексированного отношения к мэйнстримным чертам и достижениям новоевропейской культуры в ее общественно-политической и этико-филозовской части. И отношения, основанного не на пресловутой "реакционности", коллективизме, гасильничестве, равнодушия к бедствиям бедствующих, железнопятстве, "традиционном обществе", правосла-самодержа, подморозитьчтобнегни и пр. А на совсем противоположном. Тут, конечно, и Пушкин, и А.К.Толстой, и Чехов, и Мериме, но сначала я остановлюсь на Крылове.

Экскурсы в различные религиозные и политические мнения и аттитьюды Крылова, я делал неоднократно (

https://wyradhe.livejournal.com/386342.html
https://wyradhe.livejournal.com/21553.html
https://wyradhe.livejournal.com/348855.html
https://wyradhe.livejournal.com/348671.html
https://wyradhe.livejournal.com/434737.html
https://wyradhe.livejournal.com/345167.html
https://wyradhe.livejournal.com/345552.html

https://webcache.googleusercontent.com/search?q=cache:KESi4l6ecYcJ:https://wirade.ru/cgi-bin/wirade/YaBB.pl%3Fboard%3Dbibl%3Baction%3Dprint%3Bnum%3D1114362586+&cd=2&hl=ru&ct=clnk&gl=ru );

здесь же укажу 1) на издевательское мимокрокодильное уничижение физиократической и Ко (в Ко вошли потом Адам Смит, Рикардо, марксизм..) политэкономии и ее фантастической теории стоимости: http://rvb.ru/18vek/krylov/01text/vol3/03versus/284.htm

Всё суета, все вещи точно равны —
Желанье лишь им цену наддает,
Иль их в число дурных вещей кладет,
Хотя одни других не боле славны.
Чем худ кремень? чем дорог так алмаз?
Коль скажут мне, что он блестит для глаз —
Блестит и лед не менее подчас.
Так скажут мне: поскольку вещи редки,
Постольку им и цены будут едки.
Опять не то — здесь римска грязь редка;
Она лишь к нам на их медалях входит;
Но ей никто торговли не заводит,
И римска грязь — как наша грязь, гадка.
Редка их грязь, но римские антики
Не по грязи ценою так велики;
Так, стало, есть оценщик тут другой;—
Желанье? Да, оно — никто иной.


/В связи с этим отмечу, что тут-то дана прямая критика лишь части объяснений "объективной стоимости", а вот басня Обезьяна ( http://rvb.ru/18vek/krylov/01text/vol3/01fables/087.htm ) - это уж прямое посягновение на трудовую теорию стоимости, так как ее единственный смысл - что вложенный труд ни разу ни есть мерило ценности произведенного:

Как хочешь ты трудись;
Но приобресть не льстись
Ни благодарности, ни славы,
Коль нет в твоих трудах ни пользы, ни забавы.
И т.д./

***

И по социальным вопросам:
http://rvb.ru/18vek/krylov/01text/vol3/03versus/285.htm

А все-таки золотят этот [первобытный] век,
Когда труды природы даром брали,
Когда ее вещам цены не знали,
Когда, как скот, так пасся человек.
Поверь же мне, поверь, мой друг любезный,
Что наш златой, а тот был век железный,
И что тогда лишь люди стали жить,
Когда стал ум страстям людей служить.
Тогда пути небесны нам открылись,
Художества, науки водворились;
Тогда корысть пустилась за моря
И в ней весь мир избрал себе царя.
Тщеславие родило Александров,
Гальенов страх, насмешливость Менандров;
Среди морей явились корабли;
Среди полей богатыри-полканы;
Там башни вдруг, как будто великаны,
Встряхнулися и встали из земли,
Чтоб вдаль блистать верхами золотыми.
Рассталися с зверями люди злыми,
И нужды, в них роями разродясь,
Со прихотьми умножили их связь;
Солдату стал во брани нужен Кесарь,
Больному врач, скупому добрый слесарь.
Страсть к роскоши связала крепче мир.
...Всё движется и всё живет менОй,
В которой нам указчик первый страсти.
Где ни взгляну, торговлю вижу я;
Дальнейшие знакомятся края;
Знакомщик их — причуды, роскошь, сласти.

(очень перекликается с Киплингом: "Мир богача" http://www.kiplingsociety.co.uk/poems_dives.htm

- где, между прочим, речь идет о том самом богаче, который из притчи о Богаче и Лазаре, Лк. 16: 19-31!)

***

Есть также замечательный и мало кем замеченный (но очень перекликающийся с пушкинским в ЕО) суммарный отзыв Крылова о высокой общественно-политически-философской культуре последней трети XVIII - начала XIX вв. (во всех ее изводах) Он помещен в басне "Парнас" (http://krylov.lit-info.ru/krylov/basni/parnas.htm ), опубл. в 1808 году и направленной в узком смысле слова против Российской академии (литературной). Однако давно замечено, что басни Крылова соединяют злободневную эпиграмматическую направленность на конкретный повод его укуса с неким обобщающим месседжем. В данном случае преамбула басни задает ей масштаб гораздо более широкий, чем злосчастная лит. Академия. Речь идет о том, что когда ВЫГНАЛИ БОГОВ, ИБО ОНИ СТАЛИ ВЫХОДИТЬ ИЗ МОДЫ (ну да, да, конечно, из Греции выгнали, кто бы мог подумать, что это аллюзия на 18 век - ан вот цензура подумала, пришлось Крылову снимать подробное и сочувственное описание того, как выгоняли, см. об этом в конце поста https://wyradhe.livejournal.com/348855.html ) - причем этому выгонянию Крылов полностью сочувствует - Парнас претерпел плохую участь: НОВЫЙ ХОЗЯИН ПАРНАСА СТАЛ ПАСТИ НА НЕМ ОСЛОВ.
Парнас, простите, это вся гуманитарно-художественная культура, среди муз есть муза эпической поэзии, муза трагедии, муза истории - это именно те жанры, в рамках которой учили жизни, "вырабатывали смыслы", утверждали ценности и т.д. В самой басне Крылов всячески подчеркивает, что речь идет обо всех девятерых музах, и что недоволен он именно скудоумием новых насельников Парнаса, а не недостатками их эстетическими:

..."Хозяин новый стал пасти на нем ОСЛОВ"...

Ослы заменяют всех Муз вместе: "Ослы, не знаю как-то, знали, Что прежде Музы тут живали,
И говорят: «Недаром нас Пригнали на Парнас: Знать, Музы свету надоели, И хочет он, чтоб мы здесь пели».. Прославим наше стадо, И громче девяти сестер Подымем музыку и свой составим хор!"

"..если голова пуста, То голове ума не придадут места".

Неужели Ослы, лишенные ума, в качестве заместителей Муз, в частности, истории, трагедии и эпоса - это инвектива всего лишь в адрес каких-то художественных глупостей каких-то литераторов, объединеных в соотв. Росс. Академию? Неужели по такому поводу надо обращаться к тому образу, что вот вообще люди выгнали вышедших у них из моды богов, и сменивший их новый хозяин Парнаса стал держать на нем ослов вместо муз?

Ох, нет. Это то же самое, о чем писал яснее, по условиям жанра, АСП:

Уселся он с похвальной целью
Себе усвоить ум чужой.
Отрядом книг уставил полку,
Читал, читал, а всё без толку:
Там скука, там обман иль бред;
В том совести, в том смысла нет;
На всех различные вериги;
И устарела старина,
И старым бредит новизна.
Как женщин, он оставил книги,
И полку, с пыльной их семьей,
Задернул траурной тафтой.

Писарев совершенно справедливо (в смысле описания фактической стороны дела) писал об этом месте:

"Если бы Онегин расправился так бойко с одними русскими книгами, то в словах поэта можно было бы видеть злую, но справедливую сатиру на нашу тогдашнюю вялую и ничтожную литературу. Но, к сожалению, мы знаем доподлинно, из других мест романа, что Онегин умел читать всякие книжки, и французские, и немецкие (Гердера), и английские (Гиббона и Байрона), и даже итальянские (Манзони) [Писарев пропустил, что он читал Адама Смита, и усердно читал и излагал - но это было сильно раньше!]. В его распоряжении находилась вся европейская литература XVIII века, а он сумел только задернуть полку с книгами траурной тафтой. Пушкин, по-видимому, желал показать, что проницательный ум и неукротимый дух Онегина ничем не могут удовлетвориться и ищут такого совершенства, которого даже и на свете не бывает. Но показал он совсем не то....
Митрофанушка говорит: не хочу учиться, хочу жениться, а Онегин изучает "науку страсти нежной" и задергивает траурной тафтой всех мыслителей XVIII века".

Нет, Пушкин, конечно, - и без всяких по-видимому, - желал сказать, что Онегин нашел этих самых мыслителей большой дрянью, поелику они (согласно критической оценке Онегина) и есть дрянь, а не потому что ему нужно неземного совершенства. Сказано же - различные вериги (то есть принудительные ограничения мысли и игнорирование реальности, вишфулthинкинг), то нет совести, то нет смысла, обман и бред. Причем мы точно можем сказать, кого _в частности_ он нашел дрянью. Этот пассаж написан вовсе не о, скажем, Парни, баснях Лафонтена или одах Державина. Из всего этого никак нельзя усвоить себе _ум_, о игривой лирике нельзя сказать, что в ней нет либо совести, либо смысла, и, наконец, четко сказано, что речь идет о литературе неких двух тенденций - старой и новой. Естественно, речь тут о нравственно-философской и общественно-политической литературе, и ее-то Онегин "у целом" квалифицирует так, как сказано - в том числе, кстати, того самого Адама Смита (которого он раньше читал и пересказывал, так что теперь никак не мог бы просто игнорировать его и все это направление при вынесении указанной всеуничтожающей оценки; остается считать, что он Адама Смите и Ко в итоге категорически отверг), а также пафосных французских идеологов-теоретиков революции и пр. - в общем, всех тех самых, кого столь же презрительно и обобщенно именовал "идеологами" Наполеон. "Старина" - это благонравный пиетистский консерватизм, "новизна" - освободительные и прогрессистские идеологии (что Адамы Смиты сюда затесались, мы бы, кстати, знать не могли, если бы Адам Смит не был оговорен как автор, внимательно проработанный Онегиным, отдельно).

Вот Крылов про Парнас примерно в том же смысле.

Любопытный случай радения (1880)

Любопытный случай радения (1880)

Воспоминания Д.Н. Любимова о речи Достоевского на Пушкинских торжествах в Москве в 1880 г.

(...) Достоевский, встреченный громом рукоплесканий, взойдя на кафедру, - я помню ясно все подробности, - протянул вперед руку, как бы желая их остановить. Когда они понемногу смолкли, он начал прямо, без обычных "милостивые государыни, милостивые государи", так:
- Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа, сказал Гоголь. Прибавлю от себя: и пророческое.
Первые слова Достоевский сказал как-то глухо, но последние каким-то громким шепотом, как-то таинственно. Я почувствовал, что не только я, но вся зала вздрогнула и поняла, что в слове "пророческое" вся суть речи и Достоевский скажет что-либо необыкновенное. Это не будет обыденная на торжествах речь из красивых фраз, как была у Тургенева накануне, а что-то карамазовское, тяжелое, мучительное, длинное, но душу захватывающее, от которого оторваться нельзя, как все произведения Достоевского.
Достоевский заметил произведенное впечатление и повторил громко:
- Да, в появлении Пушкина для всех нас, русских, нечто бесспорно пророческое. (...)
(...) (...) (...) Здесь Достоевский хотел что-то отыскать в своих листках, но, видимо, не нашел, бросил их и прямо перешел к самому, как он выразился, положительному типу Пушкина - к Татьяне.
- Да, это тип положительной красоты, это апофеоз русской женщины! - воскликнул он. - Такой красоты положительный тип русской женщины уже и не повторялся в нашей литературе... кроме, пожалуй... - Тут Достоевский точно задумался, потом, точно превозмогая себя, быстро: - кроме разве Лизы в "Дворянском гнезде" Тургенева...
Вся зала посмотрела на Тургенева, тот даже взмахнул руками и заволновался; затем закрыл руками лицо и вдруг тихо зарыдал. Достоевский остановился, посмотрел на него, затем отпил воды из стакана, стоявшего на кафедре. Несколько секунд длилось молчание; среди общей тишины слышались сдерживаемые всхлипывания Тургенева [Тургенева Достоевский не жаловал и вывел в виде Кармазинова, отсюда и]. Затем Достоевский продолжал (...) (...) (...)
Достоевский цитировал, приводя на память, целый ряд примеров из стихотворений Пушкина.
- Да! - воскликнул он. - Пушкин, несомненно, предчувствовал великое грядущее назначение наше. Тут он угадчик, тут он пророк! Стать настоящим русским, может быть, и значит только стать братом всех людей - всечеловеком... И все это славянофильство и западничество наше есть только одно великое между нами недоразумение. Вся история наша подтверждает это. Ведь мы всегда служили Европе более, чем себе. Не думаю, что это от неумения наших политиков происходило... Наша, после долгих исканий, быть может, задача и есть внесение примирения в европейские противоречия; указать исход европейской душе; изречь окончательное слово великой гармонии, братского согласия по Христову евангельскому закону...
Тут Достоевский остановился и как-то всплеснул руками, как бы предвидя возражения, но вся зала замерла и слушала его, как слушали когда-то пророков.
- Знаю, - воскликнул Достоевский, и голос его получил какую-то даже непонятную силу, в нем звучал какой-то экстаз, - прекрасно знаю, что слова мои покажутся восторженными, преувеличенными, фантастичными; главное, покажутся самонадеянными: "Это нам-то, нашей нищей, нашей грубой земле такой удел, это нам-то предназначено высказать человечеству новое слово?" Что же? Разве я говорю про экономическую славу? Про славу меча или науки? Я говорю о братстве людей. Пусть наша земля нищая, но ведь именно нищую землю в рабском виде исходил, благословляя, Христос. Да сам-то он, Христос-то, не в яслях ли родился?
Если мысль моя фантазия, то с Пушкиным есть на чем этой фантазии основываться. Если бы Пушкин жил дольше, он успел бы разъяснить нам всю правду стремлений наших. Всем бы стало это понятно. И не было бы между нами ни недоразумений, ни споров. Но бог судил иначе. Пушкин умер в полном развитии своих сил и, бесспорно, унес с собой в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь, без него, эту тайну разгадываем...
Последние слова своей речи Достоевский произнес каким-то вдохновенным шепотом, опустил голову и стал как-то торопливо сходить с кафедры при гробовом молчании. Зала точно замерла, как бы ожидая чего-то еще. Вдруг из задних рядов раздался истерический крик: "Вы разгадали!" - подхваченный несколькими женскими голосами на хорах. Вся зала встрепенулась. Послышались крики: "Разгадали! Разгадали!", гром рукоплесканий, какой-то гул, топот, какие-то женские взвизги. Думаю, никогда стены московского Дворянского собрания ни до, ни после не оглашались такою бурею восторга. Кричали и хлопали буквально все - и в зале и на эстраде. Аксаков бросился обнимать Достоевского. Тургенев, спотыкаясь, как медведь, шел прямо к Достоевскому с раскрытыми объятиями. Какой-то истерический молодой человек, расталкивая всех, бросился к эстраде с болезненными криками: "Достоевский, Достоевский!" - вдруг упал навзничь в обмороке. Его стали выносить. Достоевского увели в ротонду. Вели его под руки Тургенев и Аксаков; он, видимо как-то ослабел; впереди бежал Григорович, махая почему-то платком. Зал продолжал волноваться. (...)
Председатель отчаянно звонил, повторяя, что заседание продолжается и слово принадлежит Ивану Сергеевичу Аксакову. Зал понемногу успокаивается, но сам Аксаков страшно волнуется. Он вбегает на кафедру и кричит: "Господа, я не хочу, да и не могу говорить после Достоевского. После Достоевского нельзя говорить! Речь Достоевского - событие! Все разъяснено, все ясно. Нет более славянофилов, нет более западников! Тургенев согласен со мною". Тургенев с места что-то кричит, видимо, утвердительное. Аксаков сходит с кафедры. Слышны крики: "Перерыв! перерыв!.." Председатель звонит и объявляет перерыв на полчаса. (...)

***

Сам Достоевский писал об этом жене: " Когда я вышел, зала загремела рукоплесканиями и мне долго, очень долго не давали читать. Я раскланивался, делал жесты, прося дать мне читать,— ничто не помогало: восторг, энтузиазм (...) Наконец я начал читать: прерывали решительно на каждой странице, а иногда и на каждой фразе громом рукоплесканий. Я читал громко, с огнем. Всё, что я написал о Татьяне, было принято с энтузиазмом (это великая победа нашей идеи над 25-летием заблуждений!). Когда же я провозгласил в конце о всемирном единении людей, то зала была как в истерике, когда я закончил — я не скажу тебе про рёв, про вопль восторга: люди незнакомые между публикой плакали, рыдали, обнимали друг друга и клялись друг другу быть лучшими, не ненавидеть вперед друг друга, а любить. Порядок заседания нарушился: все ринулись ко мне на эстраду: гранд-дамы, студентки, государственные секретари, студенты — всё это обнимало, целовало меня. Все члены нашего общества, бывшие на эстраде, обнимали меня и целовали, все, буквально все плакали от восторга. Вызовы продолжались полчаса, махали платками, вдруг, например, останавливают меня два незнакомые старика. „Мы были врагами друг друга 20 лет, не говорили друг с другом, а теперь мы обнялись и помирились. Это вы нас помирили. Вы наш святой, вы наш пророк!”. „Пророк, пророк!” — кричали в толпе. Тургенев, про которого я ввернул доброе слово в моей речи, бросился меня обнимать со слезами. Анненков подбежал жать мою руку и целовать меня в плечо. „Вы гений, вы более чем гений!” — говорили они мне оба. Аксаков (Иван) вбежал на эстраду и объявил публике, что речь моя есть не просто речь, а историческое событие! Туча облегала горизонт, и вот слово Достоевского, как появившееся солнце, всё рассеяло, всё осветило. С этой поры наступает братство и не будет недоумений. „Да, да!” — закричали все и вновь обнимались, вновь слезы. Заседание закрылось. Я бросился спастись за кулисы, но туда вломились из залы все, а главное женщины. Целовали мне руки, мучали меня. Прибежали студенты. Один из них, в слезах, упал передо мной в истерике на пол и лишился чувств. Полная, полнейшая победа! Юрьев (председатель) зазвонил в колокольчик и объявил, что „Общество люб<ителей> рос<сийской> словесности” единогласно избирает меня своим почетным членом. Опять вопли и крики. После часу почти перерыва стали продолжать заседание. Все было не хотели читать. Аксаков вошел и объявил, что своей речи читать не будет, потому что всё сказано и всё разрешило великое слово нашего гения — Достоевского. Однако мы все его заставили читать (...) В этот час времени успели купить богатейший, в 2 аршина в диаметре лавровый венок, и в конце заседания множество дам (более ста) ворвались на эстраду и увенчали меня при всей зале венком: „За русскую женщину, о которой вы столько сказали хорошего!”. Все плакали, опять энтузиазм. Городской голова Третьяков благодарил меня от имени города Москвы.

***

Несчастные солдаты, крестьяне, рабочие, офицеры, врачи, цари, министры... В качестве производителей смыслов и идей индюшка судьба им подсунула _вот это_.

Слышно, что теперь новоевропейская (с конца 18 века) фабрика-кухня, пущавшая газы, под действием которых только и возможно было все изложенное, фактически закрылась, и даже самые работники и инженеры ее заменяются постепенно пакистанцами.
Некоторые еще и утверждают, что об этом надо пожалеть. Обманывают, вот.

Применительно к любым возможным французским потрясениям

Применительно к любым возможным (ныне и впредь) французским потрясениям известная фраза Николая I должна была бы быть переписана так:
"Господа, ищите тараканов, пусть седлают мышей - во Франции революция!"

Прогноз Беранже (http://www.world-art.ru/lyric/lyric.php?id=17191 , https://fr.wikisource.org/wiki/%C5%92uvres_compl%C3%A8tes_de_B%C3%A9ranger/Les_infiniment_Petits ) сбылся (собственно, уже к 1940, но у социокультур очень большая инерция), хотя, как обычно, с поправками к лучшему: с хлебцами все в порядке, а беспорядки унимать - и генеральчиков не нужно.
Да, стихотворение Беранже открывает из 1829 года вид на 1930 год (Nous sommes en dix-neuf cent trente). Ошибся он ровно на 10 лет.

Enfin le miroir prophétique,
Complétant ce triste avenir,
Me montre un géant hérétique
Qu’un monde a peine à contenir.
Du peuple pygmée il s’approche,
Et, bravant de petits discours,
Met le royaume dans sa poche ;
Mais les barbons règnent toujours.

(В завершение вещее зерцало, в довершение сего печального будущего, показывает мне изуверного гиганта, которого имеет несчастье сносить мир. Он приближается к народу карликов и, не страшась маленьких речей, прячет королевство в карман; но все правят барбоны).

Слово "барбоны" придумано было Беранже как эвфемизм для "Бурбонов" - писал-то он при них. Но я думаю, что стоит принять это именование для всех носителей и пророков популярных европейских -измов 19-21 веков, - уж очень это отвечает пророческому содержанию стихотворения.

Доказательное наклонение

Доказательное наклонение

В юкагирском языке есть несколько наклонений, в частности, очень интересны два: в одном ставятся глаголы, когда передают акты, которым говорящий лично был свидетелем; в другом - "когда то, о чем рассказывается, является заключением, основанном на доказательстве" (Иохельсон), а не фактом, свидетелем которого был сам говорящий. Это наклонение Иохельсон называет "доказательным" (эвиденциальным), сейчас оно называется инференциальным. У него есть и другие применения, конечно.

Это очень перекликается с тем, как юкагирский фольклор различает собственные жанры. Когда в рассказе, по мнению говорящего, сюжет выдуман, то он называется (употребляю тундренную терминологию) караваал, "выдуманная история, сказка, беллетристика". Когда в рассказе, по мнению говорящего, сообщается о реальных событиях (недавнего времени), то он называется просто ньиэдьил, "рассказ о том, что на самом деле произошло". Когда в рассказе, по мнению говорящего, идет речь о том, что произошло реально, но очень давно, так что отдельные детали могут быть и сильно разукрашены или искажены за давностью времени, рассказ специально выделяется как особая разновидность ньиэдьил, а именно как ньиэдьил о давних людях. Если же в рассказе, по мнению говорящего, идет речь о том, что произошло реально и очень давно, да при этом еще и с особо знаменитыми людьми, так что расцвечивания надо ожидать особенно большого, а заодно и там и всякие вещи фигурируют, которые в жизни реально не наблюдаются, зато попадаются в караваал-сказках - то такие рассказы выделяются как особая часть ньиэдьил о давних людях, а именно как пунгул "сказания".

В итоге, кстати, совершенно одинаковые по сюжету истории могут подаваться носителями как караваал или ньиэдьил, в зависимости от того, считает ли говорящий, что это рассказ о реальных событиях или беллетристика/сказка.

Вот в связи с этими явлениями я подумал, что если бы грамматика отвечала не только свойствам языка, но и свойствам того, чтО в те или иные эпохи на нем обычно пишут, то, в частности, европейской культуре последних 250 лет позарез потребовалось бы три-четыре особых наклонения, по аналогии с "доказательным" наклонением юкагирского языка, а именно:

просто бездоказательное наклонение
бредово-бездоказательное наклонение
не-приходя-в-сознание-противодоказательное наклонение,
и, наконец,
врательно-наставительное наклонение (оно же нравственно-дидактическое, ценностно-построительное и пропагандунг-картинумираформировательное).

И подавляющая часть известных нам философских, идейно-политических и пр. текстов писалась бы с глаголами, стоящими строго в последних трех наклонениях. А так они, к сожалению, написаны с применением обычного индикатива.

лукреций воробей, занятное...

лукреций воробей, занятное...

По наводке, за которую большое спасибо, стихотворение Д.Л. Быкова 2003 года:
( http://www.gaijin-life.info/letters/03/l271103.html )

..Я вот что предлагаю, Сорос:
Взгляните вы по сторонам —
И, не кривясь и не фасонясь,
Отдайте эти деньги нам!
...А мы в обмен на эту сумму,
Что честным нажита трудом,
Отправим в Штаты нашу Думу
И наш в придачу Белый дом.
Пусть их возьмут в команду Джорджа,
И чтоб Устинов впереди —
Суровый, как Лукреций Борджа,
С огнем возмездия в груди.
Не сомневайтесь, милый Сорос,
Оправдан будет ваш кредит,
И Буш, попав в подобный соус,
У власти дня не просидит!

***

(а лучше бы:

Пусть их возьмут в команду Джорджа,
в тэ че Устинова с дубьем,
крутого, как Лукреций Борджа
с Елисаветом Воробьем.)

Уморительное советское комментирование древнерусской литературы и эпизодов новоюкагирской

Уморительное советское комментирование древнерусской литературы и эпизодов новоюкагирской

Перечитывая "Русскую демократическую сатиру 17 века" в Литпамятниках, обратил внимание на уморительные комментарии к текстам.

Скажем, история о Шемякине суде. Два брата, оба крестьяне, но один рачителен и богат, другой - неумеха, ничтожество, у которого все валится из рук, "что ни делает дурак, все он делает не так", и потому он все время в бедности, а всем вокруг от него сплошные беды. Выпросил лошадь у брата - "позабыл" правильно отпереть ворота, в итоге лошадь осталась без хвоста. Свесился с печки поглядеть, как внизу едят - свалился и зашиб насмерть ребенка в колыбели. Бросился с обрыва со страху перед наказанием, - сам остался жив, зато попал на старика, и вот его-то зашиб насмерть. Зато ума у него хватает грозить судье, что если тот ему вынесет за все за это приговор, то он того судью убьет камнем - терять-то нечего.
В общем, законченный комбедовец, все очень реалистично. И, естественно, русские авторы (совершенно неважно, приехала ли хоть часть этого сюжета из польских комических рассказов-жартов, да и откуда эта часть попала в сами жарты) на этого урода и смотрят как на урода.
Однако судья - бессовестная скотина, тот самый судья Шемяка; по дурацкой ошибке (глупость на глупость нашла) он решает, что тот бедняк ему не грозит камнем, а сулит взятку, и выносит по всем его деяниям приговор в его пользу и против пострадавших. Какой оценки этого результата придерживается русская аудитория - ясно из самого выражения "шемякин суд".

И вот по этому поводу советский комментатор пишет, что конец-то истории, мол, рассматривался русской аудиторией как счастливый, ибо бедняк, мол, был ни в чем не виноват, т.к. он бедняк и тем самым фигура положительная, угнетенная богачами, а вред приносил не по злому умыслу, а по незадачливости, а гадкие богачи, что хотели за это на нем отыграться (это мало того, что они угнетатели, ибо богачи!), так и остались ни с чем из-за другого гадкого представителя социальных же верхов (судьи), вот-то здорово!
(В принципе вполне подошло бы к нынешнему политкорректному американскому дискурсу о бедных угнетенных из уличной гопоты).

Дальше больше. Другая древнерусская комическая повесть 17 века сообщает, как бедный крестьянский сын, хорошо обученный слову Божию и благочестивому, но не желающий работать, а желающий воровать, идет грабить благочестивого зажиточного крестьянина. Грабя, он к каждому слову и жесту прибавляет благочестивейшее христианское изречение. Хозяин оказывается таким дураком, что уверен, что существо, изрекающее столь благочестивые вещи, может быть только ангелом Божьим, и надо безоропотно принимать все, что тот делает, - так что дает себя ограбить (хотя жена его уговаривала, что это-де вор, а не ангел).

Какой свет все это бросает на отношение авторов и аудитории к высокоидейности и благочестию - это и так понятно. Живописателям исконно-посконной московской духовенности впору от злости лопнуть. Казалось бы, тут и советскому комментатору потрафили, антирелигиозность в студию, - ан нет, ему мало. Ограблен-то зажиточный мужик, а вор-то из беднейшего крестьянства, поэтому комментатор клонит к тому, что тут повествователь хочет показать, как здорово, что представитель угнетенных покарал угнетателя, вдобавок пользуясь как приемом угнетательской его идеологией...

Как советская филология откомментировала Повесть о Дракуле, я уже имел случай писать:
http://wyradhe.livejournal.com/141537.html

Как-то оно все к одному. Питекантропы (или люди, вынужденные скрепя сердце подделываться под питекантропов, - надо ж еще и издание пробить. Иди сейчас пойми, что комментатор думал на самом деле...) комментируют неоантропов.

В том же чудном стиле выдержан советский комментарий к сюжету из текстов юкагирского писателя раннесоветского времени Тэки Одулока. В данном случае важно не то, что сам Одулок в этих текстах проводил сугубо правильную партлинию, а то, что вот комментатор (1959 г.) пишет: "Задавленный нищетой, отец [Одулока] вынужден был отдать своего сына к одному купцу из г. Среднеколымска. У купца мальчик, в полном смысле слова, находился на положении раба, исполняя самую тяжелую черную работу... Способности [его] проявились рано. Купец заметил их и послал
мальчика в местную церковно-приходскую школу, надеясь, что со временем из него выйдет служитель культа. Но купцом руководили отнюдь не гуманные соображения. Он считал, что священник-юкагир сможет оказать более сильное влияние на своих сородичей, проповедуя среди них терпение и послушание. А это, в свою очередь, позволило бы значительно усилить эксплуатацию".

По сравнению с хитроплановостью этого купца все хитропланы, приписываемые ныне и присно В.В. Путину, - просто детская игра. Это ж надо было додуматься, что воздействие священника-юкагира через эн лет позволит повысить норму эксплуатации, которую никак нельзя было бы повысить менее обходным путем...

"И все у них так".

ПС. Как-то заодно вспомнилось, что в юкагирском фольклоре тоже есть трикстеры а-ля Маленький Клаус и аналогичные - ну, такой, который сидит в мешке, обреченный быть брошенным в воду за предыдущие мошенничества, и обманом заманивает на свое место постороннего, которого и швыряют в воду вместо него, и т.д. Таких трикстеров у юкагиров два: Тороха и Дебегей.
Только вот Тороха при этом прямо заявляется как презреннейший человек (хотя все его обманы удачны; презреннейший - именно потому что мошенствует), а про Дебегея есть два варианта: в одном он положительный - но там он обманывает и приводит к гибели исключительно чудовище-людоеда, нечисть. А в другом он те же самые хитрости чинит с соседом - но тут уж месседж вовсе не в том, какой Дебегей хитрец и молодец, а в том, напротив, какой дурак этот самый сосед, был бы он не таким дураком, он бы хитрости Дебегея раскусил сразу, - а так погиб "от своей дурости"; и смысл сказки не в том, что Дебегей умный (напротив - что ж он за умный, если достаточно не быть полным идиотом, чтоб раскусить все его обманы?), а в том, что не надо быть таким дураком, каким был, на свое несчастье, его сосед; не будь таким дураком - и никакой Дебегей тебе не страшен.

Почувствовать себя Лённротом

Почувствовать себя Лённротом

Принимая соавторское участие в подготовке комментированнного издания лесных юкагирских сказаний о Халандине (пока без параллельного юкагирского текста там, где он был; выйти должно в начале осени) - всего таких сказаний, в том числе ранее не публиковавшихся ни на каком языке, нашлось больше десятка,
- захотел для себя и для популяризаций сделать сводное сказание по всем версиям. При этом принял установку на то, чтобы не пересказывать реальных юкагирских рассказчиков, а просто приводить их текст (с минимальной перефразировкой при надобности) - то одного, то другого, мозаично, как если бы несколько человек рассказывали то поочередно, то вперебой, но одну связную историю. Обычно фрагменты одного сказания очень хорошо дополняли фрагменты другого (или реконструируемый по нескольким вариант), так что ясно было, в какое место фабулы они должны были ложиться. Однако при несовместимости версий чем-то приходилось жертвовать - если один рассказчик говорит, что при Халандине в такой-то момент была и жена, и дочь, а другой - что только дочь (это, конечно, далеко не самое главное расхождение), то выбирать надо что-то одно. Я обычно выбирал исходную (насколько ее можно реконструировать) или более подходящую к другим деталям (что вовсе не всегда значит "исходную": ведь и через десятки лет после формирования предания очередной сказитель может ввести деталь, литературно яркую и/или лучше перекликающуюся с уже имеющимися деталями, чем то, что значилось в предании раньше, или деталь, хорошо развивающую уже имеющиеся детали).

Но иногда, в виде исключения, очень хотелось сохранить фрагменты от несовместимых реально друг с другом версий. Например, в одном кусте рассказов Халандин не только борется с теми, кто совершает набеги на юкагиров, но и сам совершает набеги на ламутов (эвенов), которые на юкагиров при этом не нападают. В некоторых рассказов этого куста он сам чувствует по этому поводу некоторые угрызения и тяготится этим, делает же это только ради прокорма сородичей - себе ничего из такой добычи, добытой агрессивным набегом, не берет принципиально (все это находит параллели в тундренном юкагирском эпосе об Эдилвэе). В другом кусте рассказов Халандин борется только с теми, кто совершает агрессивные набеги на юкагиров. В некоторых рассказах этого другого куста подчеркивается, что эвены тоже выиграли от его борьбы и прекрасно зажили, кочуя вместе с юкагирами. Два названных куста рисуют двух несовместимых Халандинов, но в обеих версиях есть такие яркие фрагменты, что терять их не хочется.

В этом случае я воспользовался сюжетным ходом других юкагирских сказаний (как раз об Эдилвэе), где герой сначала долго враждует (в том числе излишне - и сам тяготится этим) с иноплеменниками, а потом, наконец, мирится с ними, коль скоро они просто хотят жить по-соседски рядом. Вставив аналогичную перемену в биографию Халандина, я получил возможность приводить и фрагменты текстов, где он совершает набеги на эвенов, и фрагменты текстов, где эвены в итоге его деятельности выигрывают. Таких насильственных шагов понадобилось всего ничего.

Получившийся текст стал супер-разноцветным, так как фрагменты, взятые от каждого рассказчика или нескольких из них; места, вставленные от меня и при этом явно предусмотренные рассказчиком, просто им не проговоренные; места, вставленные от меня для сюжетных сращений кусков на деле несовместимых версий Халандине, но при этом по мотивам иных юкагирских сказаний; места, вставленные от меня для сюжетных сращений кусков на деле несовместимых версий о Халандине уже без всякой опоры на юкагирские предания, - все это выделено разными цветами, чтобы читатель сразу видел, что откуда.

Научного значения такая штука, конечно, не имеет никакого, но вспомогательное имеет и для специалиста, так как показывает, что и насколько из разных версий совместимо друг с другом или хорошо подходит и дополняет друг друга, и вообще может представлять интерес, наподобие сводных изложений тех или иных мифов. На мой вкус такое изложение лучше всего было максимально сшивать из того, что реально говорили сами юкагирские рассказчики, и так, как они это излагали - как если бы они поочередно, а иногда дополняя друг друга, рассказывали эту историю заезжему человеку, собравшись в одном месте.

Железом он смирил Судан, за это англичане.... Китченер, Честертон, Дуглас, незнающие мужики

Железом он смирил Судан, за это англичане....
Китченер, Честертон, Дуглас, незнающие мужики


В одном стишкее Маршака сказано и про Китченера (удивительно актуальное в связи с нынешними фундаменталистск. делами изречение Китченера - см. http://wyradhe.livejournal.com/53170.html ; Китченер, как известно, привернул халифат Абдаллаха Тайшита - тот был, можно сказать, предтечей Нимейри и Башира): http://s-marshak.ru/works/poetry/poetry383.htm

Железом он смирил Судан,
за это англичане
ему из меди истукан
поставили в Судане.

Стишок написан по случаю перевозки в 1960 г. памятника Китченеру, стоявшего в Хартуме - вот он:

http://searcharchives.vancouver.ca/uploads/r/null/1/1/1106947/ce2bcc0e-5e1c-49f2-889b-1803cf2148d7-A62212.jpg
http://www.kingsownmuseum.com/photogallery/ko2665-02-006.jpg

- в Англию, где он и стоит по сей день в Чатэме:
http://vanderkrogt.net/statues/Foto/gb/gbse116.jpg

Припомнился мне этот стишок в связи с замечательной версией гибели Китченера от "Бози" Дугласа (известного преимущественно как самый знаменитый любовник Уайльда). Китченер двинулся на переговоры с Николаем II в Россию в июне 1916 на корабле Хэмпшир, корабль налетел на немецкое минное заграждение, затонул, практически все, включая Китченера, погибли. C cамого начала волнами пошли слухи, что подставили его "свои" - какая-то фракция на британских верхах, желавшая устранить Китченера, затянуть войну и т.д. Дуглас в 1922 издал коротенький текст
The Murder of Lord Kitchener: and the truth about the Battle of Jutland and the Jews,

где излагал такую версию (Галковский не то чтобы совсем нервно курит в стороне, но, занервничав, покуривает ):
оказывается, высшие позиции вокруг Николая II в Российской Империи занимали "коррумпированные большевизированные евреи" (а мужики-то и не знали). Чтобы помочь императору от них освободиться, Китченер повез с собой целую команду англичан, чтобы побудить Николая заместить в высшем начальстве России этих большевизированных евреев означенными англичанами. В этом случае Октябрьская революция была бы предотвращена. Но не желая того, Ротшильды и пр. сговорились с Черчиллем, и все они вместе обеспечили гибель Хэмпшира с Китченером (His [Китченера] object was to go to Russia and replace the corrupt Bolshevized Jews who were holding all the key positions by loyal men of British birth. If he had got to Russia and succeeded in his mission the Russian Revolution would have been nipped in the bud … Obviously if the Revolution was to come off according to Jewish plans, at all costs Kitchener and all with him must be got out of the way и т.д.).

Черчилль так обозлился, что в 1923 судился за клевету, и Дуглас полгода отсидел, - не иначе как опять Ротшильды сработали.

(А Дуглас, не исключено, в представлявшейся ему картине руководился той идеей, что российский первый министр и как бы временщик Штюрмер, назначенный как раз в янв. 1916 года, - еврей. Слухи об этом ходили тогда же, как и об аналогичном происхождении Барка, ну а при Распутине и в самом деле был Симанович и пр., а в МВД - некоторое количество выкрестов, см. напр. http://uryadnik.ru/razboynyy-prikaz/ministry-mvd-rossiyskoy-imperii/shtyurmer-boris-vladimirovich/ )

Не менее замечательно было эссе, выпущенное о Китченере Честертоном ( http://gutenberg.net.au/ebooks09/0900751h.html ). Тут Честертону пришлось еще туже, чем в случае с Эдвардом VII. Все, что он хотел в самом деле сказать о великих английских военачальниках колониальных войн, было им выражено в образах ген. Сент-Клера и фельдмаршала Хастингса. Однако Китченер был национальным героем высшей марки, а Честертону надо было работать пропагандистом на победу.
В общем, написал он о Китченере совсем панегирически,
и лишь самым краюшком подспудно:

что тот был совершенно дюжинным, обезличенным человеком, волею судеб превращенным в символ (Yet at each of these symbolic moments he is, if not as unconscious as a symbol, then as silent as a symbol; he is speechless and supremely significant, like an ensign or a flag. The superficial picturesqueness of his life, at least, lies very much in this—that he was like a hero condemned by fate to act an allegory);

что его победы были делом не качеств полководца, а арифметики (As a youth, tall, very shy and quiet, he was only notable for intellectual interests of the soberest and most methodical sort, especially for the close study of mathematics. This also, incidentally, was typical enough, for his work in Egypt and the Soudan, by which his fame was established, was based wholly upon such calculations),

что он был, в сущности, восточным дикарем на службе империи (намек на гомосексуализм при этом тоже прозвучал), и недаром, ох, недаром так симпатизировал мусульманам, - не нашенского духа был человек (destined as he was to be the greatest enemy of Mahomedanism, he was quite exceptionally a friend of Mahomedans... with the individual Moslem he had a sort of natural brotherhood which has never been explained.Had it been shown by a soldier of the Crusades, it would have been called witchcraft. In this, as in many other cases, the advance of a larger enlightenment prevents us from calling it anything. There was mixed with it, no doubt, the deep Moslem admiration for mere masculinity, which has probably by its exaggeration permitted the Moslem subordination of women. But Kitchener (who was himself accused, rightly or wrongly, of a disdain for women) must have himself contributed some other element to the strangest of international sympathies... Above all, he sympathised with the Arab character....

Право слово, вот это уже настолько перекликается с памятными пассажами из Бездонного Колодца: "Великий лорд Хастингс... более подходящего человека для такого дела найти трудно: это тонкий знаток мусульманской души, а потому он может сделать с ними все, что ему заблагорассудится.... Ведь он был героем и грозой мусульман. Право, его вполне можно назвать мусульманским героем на службе у Британской империи,"

- что остается мало сомнений в том, кто именно послужил главным прототипом фельдм. Хастингса.

(Чтобы оценить вполне эти пассажи про то, как Китченер был един по вкусам и склонностям исламскому Востоку, и как в более зрячее сердцем время его сочли бы одержимым злым восточным колдовством [что, может, и не дословно так, но некую суть дела уловляет; это в наше псевдопросвещенное время такие вещи вообще не замечают], - можно вспомнить хотя бы место про исламские ковры в "Неверном контуре":

- Don’t you ever feel that about Eastern art? The colours are intoxicatingly lovely; but the shapes are mean and bad — deliberately mean and bad. I have seen wicked things in a Turkey carpet.” “Mon Dieu!” cried Flambeau, laughing. “They are letters and symbols in a language I don’t know; but I know they stand for evil words,” went on the priest, his voice growing lower and lower. “The lines go wrong on purpose — like serpents doubling to escape.

[отец Браун] - Вы никогда не замечали, как одурманивающе очарователен цвет и как дурны и безобразны линии, причем намеренно дурны и безобразны, в произведениях восточного искусства? Я видел скверные вещи в [узоре] одного турецкого ковра. — Mon Dieu! — рассмеялся Фламбо.
— Это знаки и письмена на неведомом мне языке, — все более понижая голос, продолжал отец Браун, — но я знаю, что выражено ими зло. Этим линиям намеренно придали дурную форму -
как у змей, искривляющихся, чтобы ускользнуть.