?

Log in

No account? Create an account
Маяковский в «Траве Забвения» (окончание). - wyradhe — LiveJournal [entries|archive|friends|userinfo]
wyradhe

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

Маяковский в «Траве Забвения» (окончание). [Apr. 25th, 2009|04:52 pm]
wyradhe

Маяковский в «Траве Забвения» (окончание).

Наконец, Катаев переходит к последнему дню и самоубийству Маяковского. Говорит он о них в очень разных интонациях. Маяковский в его последний день, его нарастающее отчаяние описываются без всякой жалости, с такой же тайной войной на уничтожение, как и все предыдущее.

Маяковский в этот день (на вечеринке) «был совсем не такой, как всегда, не эстрадный, не главарь… -Владимир Владимирович, хотите вареников? …Можно себе представить, каким фейерверком острот, шуток, каламбуров взорвался бы в другое время Маяковский, не упускавший ни малейшего повода устроить блестящий словесный турнир и, разумеется, выйти из него победителем. В этой области у него не было соперников. И вдруг ему предлагают вареников - простых, обыкновенных, общечеловеческих вареников с мясом. Какой богатейший матерьял для остроумия, для словесной игры! Однако в этот вечер Маяковского как будто подменили. Он вежливо отвечает: - Да, благодарю вас. Он, который даже в парикмахерской требовал: "Причешите мне уши". За столом в этот вечер острили все, кроме Маяковского. Молодые мхатовские актеры, львы, все время задирали знаменитого поэта и острослова, вызывая на турнир остроумия… Но он либо отмалчивался, либо вяло отбивался. Можно было подумать, что он вдруг под действием какого-то странного волшебства потерял дар остроумия».

Ну да, от него же государство отняло свою руку, и он сразу слинял и стаял, и «остроумие» куда-то улетучилось – силен он был, только когда ощущал Совввласть у себя за спиной, Катаев всё это уже любовно прописывал выше. А в процитированном пассаже добавляется лобовое столкновение Маяковского с «общечеловеческим» - разумеется, злополучные вареники названы Катаевым «общечеловеческими» не случайно, а для того, чтоб у читателя на уровне подсознания отложилось само соотношение слов «общечеловеческое» и «Маяковский» как противопоставление, а разом отложилось бы и то, что Маяковский со всеми своими фейерверками, штукарством и вывертами перед простейшим «общечеловеческим» пасует – не знает, что с ним делать.

«Но, - продолжает Катаев, - зато в нем в полную силу засияло другое качество - драгоценный дар душевного тепла, доброты, нежности, скромности, всего того, что он так застенчиво таил в своем большом жарком сердце».

Ну, мы-то уже знаем, что когда Катаев вводит такой зачин, то дальше последует пример, показывающий на самом деле нечто прямо противоположное. И точно: все, чем продолжается и раскрывается эта декларация – это тяжелая истерика, которую Маяковский у всех на глазах закатывал Норе Полонской (жена Яншина, была в долгой связи с Маяковским, делала от него аборт, после коего ей на некоторое время опротивели, как она выражается, «физические отношения» - Маяковский по этому поводу опять-таки устраивал ей тягостные истерики, добиваясь своего. Цитирую саму Полонскую: «Я была в это время беременна от него. Делала аборт, на меня это очень подействовало психически, так как я устала от лжи и двойной жизни, а тут меня навещал в больнице Яншин... Опять приходилось лгать. Было мучительно. После операции, которая прошла не совсем благополучно, у меня появилась страшная апатия к жизни вообще и, главное, какое-то отвращение к физическим отношениям. Владимир Владимирович с этим никак не мог примириться. Его очень мучило мое физическое (кажущееся) равнодушие. На этой почве возникало много ссор, тяжелых, мучительных, глупых. Тогда я была слишком молода, чтобы разобраться в этом и убедить Владимира Владимировича, что это у меня временная депрессия, что если он на время оставит меня и не будет так нетерпимо и нервно воспринимать мое физическое равнодушие, то постепенно это пройдет, и мы вернемся к прежним отношениям. А Владимира Владимировича такое мое равнодушие приводило в неистовство. Он часто бывал настойчив, даже жесток. Стал нервно, подозрительно относиться буквально ко всему, раздражался и придирался по малейшим пустякам. Я все больше любила, ценила и понимала его человечески и не мыслила жизни без него, скучала без него, стремилась к нему; а когда я приходила и опять начинались взаимные боли и обиды - мне хотелось бежать от него. Я пишу об этом, так как, разбираясь сейчас подробно в прошлом, я понимаю, что эта сторона наших взаимоотношений играла очень большую роль. Отсюда - такое болезненное нервное отношение Владимира Владимировича ко мне. Отсюда же и мои колебания и оттяжка в решении вопроса развода с Яншиным и совместной жизни с Маяковским»).

Ну вот Маяковский в день перед самоубийством прилюдно устраивал ей очередную сцену, требуя, чтобы она тут же, немедленно уходила от Яншина к нему. А она не хотела немедленно.
Именно эту сцену Катаев и описывает в продолжение своей декларации о том, как в Маяковском во всю силу засияли его душевное тепло, доброта, нежность и скромность.

Катаев ее описывает так: «нервно движущихся пальцы» Маяковского «были все время у меня перед глазами, сбоку, рядом, - которые машинально погружались в медвежью шкуру и драли ее, скубали, вырывая пучки сухих бурых волос, в то время как глаза были устремлены через стол на Нору Полонскую - самое последнее его увлечение, - совсем молоденькую, прелестную, белокурую… С немного испуганной улыбкой она писала на картонках, выломанных из конфетной коробки, ответы на записки Маяковского, которые он жестом игрока в рулетку время от времени бросал ей через стол и, ожидая ответа, драл невычищенными ногтями пыльную шкуру медведя, "царапая логово в двадцать когтей", как говорилось в его до сих пор еще кровоточащей поэме "Про это". Картонные квадратики летали через стол над миской с варениками туда и обратно. Наконец конфетная коробка была уничтожена. Тогда Маяковский и Нора ушли в мою комнату. Отрывая клочки бумаги от чего попало, они продолжали стремительную переписку, похожую на смертельную молчаливую дуэль. Он требовал. Она не соглашалась. Она требовала - он не соглашался. Вечная любовная дуэль. ....Всюду по квартире валялись картонные кусочки, клочки разорванных записок и яростно смятых бумажек. Особенно много их было в корзине под письменным столом».

А вот как ту же сцену вспоминает сама Нора Полонская:
«Вечером я все же поехала к Катаеву с Яншиным. Владимир Владимирович оказался уже там. Он был очень мрачный и пьяный. При виде меня он сказал: - Я был уверен, что вы здесь будете!
Я разозлилась на него за то, что он приехал меня выслеживать. А Владимир Владимирович сердился, что я обманула его и приехала. Мы сидели вначале за столом рядом и все время объяснялись. Положение было очень глупое, так как объяснения наши вызывали большое любопытство среди присутствующих, а народу было довольно много. Я помню: Катаева, его жену, Юрия Олешу, Ливанова, художника Роскина, Регинина, Маркова. Яншин явно все видел и тоже готовился к скандалу. Мы стали переписываться в записной книжке Владимира Владимировича. Много было написано обидного, много оскорбляли друг друга, оскорбляли глупо, досадно, ненужно. Потом Владимир Владимирович ушел в другую комнату: сел у стола и все продолжал пить шампанское. Я пошла за ним, села рядом с ним на кресло, погладила его по голове. Он сказал: - Уберите ваши паршивые ноги. Сказал, что сейчас в присутствии всех скажет Яншину о наших отношениях. Был очень груб, всячески оскорблял меня. Меня же его грубость и оскорбления вдруг перестали унижать и обижать, я поняла, что передо мною несчастный, совсем больной человек, который может вот тут сейчас наделать страшных глупостей, что Маяковский может устроить ненужный скандал, вести себя недостойно самого себя, быть смешным в глазах этого случайного для него общества. Конечно, я боялась и за себя (и перед Яншиным, и перед собравшимися здесь людьми), боялась этой жалкой, унизительной роли, в которую поставил бы меня Владимир Владимирович, огласив публично перед Яншиным наши с ним отношения. Но, повторяю, если в начале вечера я возмущалась Владимиром Владимировичем, была груба с ним, старалась оскорбить его, - теперь же чем больше он наносил мне самых ужасных, невыносимых оскорблений, тем дороже он мне становился. Меня охватила такая нежность и любовь к нему. Я уговаривала его, умоляла успокоиться, была ласкова, нежна. Но нежность моя раздражала его и приводила в неистовство, в исступление. Он вынул револьвер. Заявил, что застрелится. Грозил, что убьет меня. Наводил на меня дуло. Я поняла, что мое присутствие только еще больше нервирует его. Больше оставаться я не хотела и стала прощаться. За мной потянулись все. В передней Владимир Владимирович вдруг очень хорошо на меня посмотрел и попросил: - Норкочка, погладьте меня по голове. Вы все же очень, очень хорошая...
…Домой шли пешком, он провожал нас до дому. Опять стал мрачный, опять стал грозить, говорил, что скажет все Яншину сейчас же. Шли мы вдвоем с Владимиром Владимировичем. Яншин же шел, по-моему, с Регининым. Мы то отставали, то убегали вперед. Я была почти в истерическом состоянии. Маяковский несколько раз обращался к Яншину: - Михаил Михайлович! Но на вопрос: - Что? Он отвечал: - Нет, потом. Я умоляла его не говорить, плакала. Тогда, - сказал Владимир Владимирович, - он желает меня видеть завтра утром». Этим простым шантажом он добился того, что Полонская пообещала утром с ним встретиться. «Мы условились, что Владимир Владимирович заедет за мной в 8 утра».

В общем, «но зато в нем в полную силу засияло другое качество - драгоценный дар душевного тепла, доброты, нежности, скромности, всего того, что он так застенчиво таил…»

Сам Катаев резюмирует сцены на вечеринке (при том, как Маяковский провожал Яншиных, он не присутствовал и вообще думал, что Маяковский с вечеринки отправился один к прямиком себе домой, сообразно первоначальным своим намерениям) так:

«Впервые я видел влюбленного Маяковского. Влюбленного явно, открыто, страстно. Во всяком случае, тогда мне казалось, что он влюблен. А может быть, он был просто болен и уже не владел своим сознанием».

А это уже к тому, что Маяковский и действительная человеческая любовь – две вещи несовместные. Это только по молодости Катаеву казалось, что Маяковский влюблен; на самом деле это он просто повредился. Но, может, пискнет читатель, он вообще-то на любовь способен, просто вот именно с «Норкочкой» было что-то не то? Нет, читатель, и такую тропинку тебе Катаев тут же перережет: если уж с Норкочкой «не то», то со всеми остальными тем более было не то, ибо именно в связи с Норкочкой «впервые я видел влюбленного Маяковского… явно, страстно…» - со всеми остальными и того не было.

Описав сцену прощания с Маяковским («Нет! Пойду лучше домой. На Гендриков.. - Что же вы один будете там делать? - Искать котлеты. Пошарю в кухне. Мне там всегда оставляет котлеты наша рабыня. Люблю ночью холодные котлеты. - Я чувствовал, что ему совсем плохо» - напомню, Катаев так и не узнал, что Маяковский не пошел домой, а увязался за Яншиными; но вот эти котлеты и «наша рабыня» в финале всех лихорадочных страстей тоже дорогого стоят и тоже введены не случайно), -

 
Катаев переходит к финалу.

«Очень поздним утром меня разбудил повторный телефонный звонок. Первого не услышал. - Только что у себя на Лубянском проезде застрелился Маяковский».

Тут манера Катаева резко меняется, приводя на память монархическую заметку о Годунов-Чердынцевской «Жизни Чернышевского» у Набокова:
«всякий смысл и ценность разоблачения одного из идеологических дядек большевизма совершенно подрывается дешевым либеральничанием автора, всецело переходящего на сторону своего плачевного, но вредного героя, как только долготерпеливый Русский Царь наконец ссылает его в места, не столь отдаленные».

Нет, Катаев не перешел на сторону своего плачевного, но вредного героя, как только тот покончил с собой. «Не таков Кирджали». Но вот глумиться над ним и топтать его Катаев с этого самого момента перестает (хотя в истории самоубийства Маяковского материала для этого было бы не меньше, чем во всем предыдущем), и о самом самоубийстве написал (тут опять вспоминается набоковское «с большим мастерством, с живостью изложения необыкновенной - ее можно почти принять за сострадание») вот как: «Он выстрелил себе в сердце из маленького карманного маузера, и в тот же миг время для него уже потекло в другую сторону, "все перепуталось, и некому сказать, что, постепенно холодея, все перепуталось и сладко повторять: Россия, Лета, Лорелея».

И дальше уже не будет ничего разоблачающего и расчленяющего. Но и жалости никакой не будет. Катаев поместит некие слова сочувствия Маяковскому – но он подчеркнуто не возьмет их на себя. Горе по Маяковскому и жалость к нему он позволит в «Траве Забвения» высказать только третьим лицам. Вслед за констатацией самоубийства Маяковского он вводит сцену, где он сам, Бабель и Олеша говорят друг с другом о смерти Маяковского и высказывают много сочувствия, горя и понимания – но это «друг с другом» на самом деле фикция: все соответствующие речи в этой сцене у Катаева ведут только Бабель и Олеша, но не он сам. Сам Катаев при этом обсуждении (по его собственному изложению) молчит. Он не стал глумиться над смертью Маяковского, но и не выскажет по ее поводу даже формального соболезнования. Пусть его оплакивают Бабель с Олешей.

Потом еще будет показано бурное горе Пастернака, с очень характерной последней строкой: «Потом я увидел как бы все вокруг заслонившее, все облитое сверкающими слезами скуластое темногубое лицо мулата. Я узнал Пастернака. Его руки машинально делали такие движения, как будто он хотел разорвать себе грудь, сломать свою грудную клетку, а может быть, мне только так казалось».

От себя Катаев напишет по-другому и о другом.
«Гроб был мелкий, стоял невысоко».
«В край гроба упирались ноги в больших, новых, очень дорогих башмаках заграничной работы на толстой подошве со стальными скобочками, чтобы не сбивать носки, предмет моей зависти, о которых Маяковский позавчера сказал мне в полутемной комнате: "вечные"».
 

И последнее, в качестве эпитафии (на этом стихотворении Катаев окончательно расстается с Маяковским, чтобы вернуться к Бунину и уже не покидать его до конца «Травы Забвения»):

Маяк заводит красный глаз.
Гремит, гремит мотор.
Вдоль моря долго спит Кавказ,
завернут в бурку гор.
Чужое море бьет волной.
В каюте смертный сон.
Как он душист, цветок больной,
и как печален он!
Тяжелый, смертный вкус во рту.
Каюта - узкий гроб.
И смерть последнюю черту
кладет на синий лоб.

(Это из катаевского же стихотворения 1931 года – «Цветок магнолии». "Маяк" потащил за собою Маяковского).

Ключевые слова здесь, конечно, последние, и смысл тот, что вот этого человека смерть уничтожает полностью, - ему недоступно никакое «нет, весь я не умру», последнюю черту ему подводит само его физическое исчезновение. Это отказ Маяковскому в поэтическом бессмертии, развязка всех счетов с ним, и на этом Катаев расстается с Маяковским.
LinkReply

Comments:
[User Picture]From: lynx9
2009-04-25 01:57 pm (UTC)
Но, может, пискнет читатель***

Хм, а если читатель пискнет что иное, например, вот такое:"что-то уж больно странное несоответствие между рассуждениями автора и приводимыми им примерами, по-моему, автору совсем нельзя по этой части доверять, как бы оно там ни было на самом деле"? :)
(Reply) (Thread)
From: wyradhe
2009-04-25 04:55 pm (UTC)
Для вымысла - там как будто бы нет ничего такого сенсационного и яркого, что стоило бы специально вымышлять. А если читатель читал какие-то материалы о Маяковском, да и его самого (не стихи, а выступления и прозу), то у него и сомнения не возникнет, что в ТЗ нет вымысла о ВВМ. Его там и вправду нет.
(Reply) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: lynx9
2009-04-25 05:23 pm (UTC)
Ты же сам говоришь, что информация подается выборочно. И выбирается то, что служит целям Катаева, а не что-то иное. Следовательно, автор необъективен, и судить по нему нельзя. Так что и на читателя разумного это сочинение само по себе впечатления произвести и в чем-то подсознательно убедить не может. Может разве что предоставить неизвестные читателю факты и побудить узнать подробнее.
(Reply) (Parent) (Thread)
From: wyradhe
2009-04-25 09:36 pm (UTC)
Выборочно - вовсе не значит "неверно". И так ясно, что в любых воспоминаниях материал отобран - не ежедневный же список дел Маяковского будет приводить мемуарист.

Все зависит от того, насколько репрезентативна выборка, насколько она отражает реальное положение вещей. Катаевская - исключительно репрезентативна, Маяковский в самом деле именно таким и был (точнее, он был еще несколько "площе и площе" почти во всех затронутых Катевым отношениях, и ни в одном не лучше). Читатель, естественно, знать этого заранее не может (если не знаком с материалами о Маяковском независимо). Но ему и не надо. Пока он сам не заметил, что Катаев намеренно играет против Маяковского, он автоматически будет формировать у себя (подсознательно или сознательно) вполне определенный образ Маяковского (тот самый, что задает Катаев), ни в чем Катаева не подозревая и строя свое восприятие по логике: "Катаев стремится Маяковского безудержно возвеличить. И если уж он не находит для этого ничего лучшего, чем сказанное, то что ж такое-то этот Маяковский" (именно так его и Карабчиевский прочел).... Того-то Катаеву и надобно. С таким читателем Катаев своих целей достигнет, разве что выставит в его глазах самого себя слишком уж подхалимным к Маяковскому автором.
Таких читателей и будет большинство.
Даже Карабчиевский не заподозрил Катаева в войне против ВВМ в "Траве Забвения"; с точки зрения Карабчиевского, Катаев в самом деле старается Маяковского как можно больше возвеличить, разве что не без некоторой лукавинки в иных второстепенных местах.

Меньшинство читателей (причем подавляюдщее меньшинство) поймет, что Катаев намеренно изничтожает Маяковского в их глазах. Далее возможны случаи:
А. Если они имеют минимальное представление о Маяковском, то они с ходу поймут, что минимум в 90 случаях из ста Катаев в своих рассказах ничего о Маяковском не придумал, а передал о нем чистую правду. У такого читателя может возникнуть две идеи: А1 - вот он такой и был, Маяковский; А2 - а может, вовсе он таким и не был, и на самом деле в ВВМ было много чего замечательного, но сокрытого и умолчанного Катаевым - Катаев, мол, отобрал и высунул только отдельные неудачные моменты. Читатель опытный в А2 не поверит: при таких неудачных моментах никаких сокрытых великих достоинств быть не может. Но уж в любом случае при А2 встанет вопрос, так каким же Маяковский все-таки был - МОЖЕТ, Катаев искажает дело тендендциозной селекцией материала, но может-то и не искажает! Придется проверять, - а проверка сразу покажет, что нет, не искажает...

Б. Если читатель вообще ничего о ВВМ не знает, кроме хрестоматийного стихотворчетва (и при этом догадался, что Катаев ведет против Маяковского намеренную войну) то он окажется в усиленном варианте положения А2.

На выходе Катаев достигнет своих целей (дискредитирует ВВМ в глазах читателя или по меньшей мере поставит в его глазах под сильный вопрос его репутацию) для всех читателей, кроме двух категорий:

а) тех, кто в описании Катаевым Маяковского вообще ничего снижающего не ощутит. Ни сознательно, ни подсознательно, ни на каком уровне, никак.
б) тех, кто не только ощутит, но даже поймет соответствующее намерение Катаева, но это в них ничего не поколеблет, ибо они с порога возопят: "Отметаем как намеренный поклеп на великого поэта Любви и Революции! Не верим и не верим!"

Не думаю, что Катаев огорчился бы тем, что вот с такими читателями у него не сработало. Он бы их с дорогой душой отдал на полный откуп Маяковскому и кому угодно даром.
(Reply) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: lynx9
2009-04-25 11:05 pm (UTC)
Меня, видимо, раздражают указания на манипуляцию, ибо мне она не нравится. Если б ты выдвигал ту теорию, что автор пишет что-то, чтобы цензуру обойти, то оно понятно, а вот ежели он пишет, чтобы у читателя чего-то там в голове неосознанно отложилось... :)
Или взять вот эту сцену с Норой. Сцена отвратительная, но если человек на следующий день покончил с собой, то понятно, что он был не в себе. (Конечно, она сцена все равно дикая и для ее устроения в любом состоянии нужны определенные качества, но по мне она _вообще_ дикая - уже тем, что все присутствующие, мужа включая, в курсе дела, и им не нужно только публичное объявление о факте). Между тем, приводят именно ее, с комментарием про душевное тепло и пр.
(Reply) (Parent) (Thread)
From: wyradhe
2009-04-25 11:36 pm (UTC)
Да нет, он был вполне в себе. И сцены последние были не экстраординарные, а вполне в его духе. Интенсивнее - да. Но по характеру - обычные для него.

Касательно того, что все в курсе дела. Ну это же были все-таки люди определенного, достаточно высокого понимания границ своей и чужой прайваси. Публичное объявление - это публичный вызов. Увод жены к себе - это расторжение свяхи между Яншиным и его женой. Все остальное - приватная жизнь, что в нее лезть. Потому-то для Полонской роман с Маяковским был несравненно менее ответственным шагом (собственно, вовсе не ответственным), чем уход к Маяковскому. Первоебыло ее частным делом, второе - действительно было бы изменой Яншину. Это как аристократическая Венеция 18 века.
(Reply) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: lynx9
2009-04-25 11:43 pm (UTC)
В таком случае и сцену надо рассматривать иначе. Я ее воспринимаю с современной точки зрения, и тут надо совсем совесть потерять, чтобы с любовницей скандалить в присутствии мужа и приятелей и порываться мужу сообшить через голову любовницы. А если у них такие нравы, то получается ничего такого. По крайней мере, я не в состоянии оценить, насколько подобные действия предосудительны. :)
(Reply) (Parent) (Thread)
From: wyradhe
2009-04-25 11:54 pm (UTC)
Мужу сообщить - это как раз скандал устроить. Это отнюдь не "ничего такого". То же самое - и прилюдность скандала, и сама его тематика. Это все было за пределами. Потому что это все не было "прайваси". Ни прилюдная форма скандала, - она по определению не "прайваси", - ни содержание скандала (шантажно-наездные посягательства Маяковского на дело, входившее в прайваси Полонской).
(Reply) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: haliplea
2009-04-25 04:43 pm (UTC)
Хотела уже давно поинтересоваться, а в чем именно "счеты" с Маяковским у Катаева? Почему так значима эмоционально именно его фигура? Быть может, у Вас это уже было где-то сказано.
(Reply) (Thread)
From: wyradhe
2009-04-25 04:53 pm (UTC)
Маяковский - разом самый громкий, талантливый и откровенный из большевистских поэтов-"ультрас". Катаев - белый, антибольшевик. Первое знакомство с ним у Катаева состоялось в 1921 в Харькове, когда Маяковский с эстрады орал погромно-гипербольшевистское (что Катаев и описал - и впечатление свое описал очень откровенно, как шоковое. Это все эти " стар - убивать - на пепельницы черепа" и "пули погуще по оробелым", "жарь, жги, режь, рущь" и т.д.). Видел Катаев такое впервые в жизни - как выводят в расход, он и так знал, а вот что про это можно ура-лозунговые стихи сочинять - с таким столкнулся впервые.
(Reply) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: haliplea
2009-04-25 08:30 pm (UTC)
То есть, насколько понимаю, Маяковский воплощал очень концентрированно все то, что было крайне враждебно Катаеву.
(Reply) (Parent) (Thread)
From: wyradhe
2009-04-25 09:45 pm (UTC)
Да. Ну и вообще все, что в нем было, должно было вызывать у Катаева идиосинкразию. Начиная с первой же встречи (представим себе еврея или нашего пленного, сумевшего липово ариезоваться в нацистской Германии и чудом избежать концлагеря / лагеря военнопленных, и вот через полгода он слушает со сцены нацистского поэта, орущего о том, как евреев / русских военнопленных надо перестрелять. Ровно с теми же чувствами Катаев слушал крики Маяковского про режь-жги. Правда, надо сказать, нацисты таких поэтов на эстраду бы не пустили, они такие акции в народе оглашать не хотели...)

Все, что Катаев узнавал о ВВМ затем, должно было у него и личное отвращение вызывать. Маяковский был патологический трус. Катаев - фронтовик с наградами за храбрость. Маяковский одновременно кричал (и сам верил), что ему и рубля не накопили строчки, и кроме чистой сорочки ему ничего не надо - и жрал в три горла. Катаев тоже хотел после 1920 "награжденья брать и весело жить", только он не собирался ни перед собой, ни перед другими при этом кричать о том, как он бессребренно ложится грудью на алтари. И т.д.
(Reply) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: banshur69
2009-04-25 08:04 pm (UTC)
Точный вопрос. Что Катаеву до Маяковского? Почему его нужно столь жестоко травить? Ответ очевиден именно из подробностей катаевских описаний. Катаев играл на одном поле с Маяковским, но не на одном политическом поле (здесь он был его оппонентом), а на одном житейском поле. Его тоже страшно привлекали все эти продукты, шмотки, цацки, привилегии. Он завидовал даже башмакам мертвого Маяковского, так что можно себе представить, как же он завидовал ему живому! Что же касается бессмертия, думаю, Катаев понимал, что у него никогда не будет таких похорон, такой славы, да и в вечности он не останется. И действительно, остались от него только сказка да мемуарная проза.
Маяковский многого не понимал и не чувствовал, был психически неуравновешен, комплексовал, был беспринципен. Но Маяковский был и есть великий русский поэт. Это и есть единственное, причем самое важное, его оправдание перед всеми нами.
(Reply) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: haliplea
2009-04-25 08:28 pm (UTC)
Простите, но все же "жестоко травил" не совсем применимо к данному случаю.
(Reply) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: banshur69
2009-04-25 09:32 pm (UTC)
Почему же? Речь идет о посмертной травле весьма изысканными способами, когда Катаев материально и репутационно уже жил на положении Маяковского. Не зря же Каверин до конца жизни не подавал ему руки.
(Reply) (Parent) (Thread)
From: wyradhe
2009-04-25 10:36 pm (UTC)
На некоторые пункты возражу: Как раз завидовать башмакам Маяковского ему не было нужды - Катаев до 1915 и с 1923 года жил вполне безбедно, и башмаки у него были не хуже. Маяковский был, конечно, богаче его, и намного богаче, но это был не тот разрыв в богатстве, при котором один одет лучше другого или производит внешне более импозантное впечатление, или дома живет в большем комфорте, а тот, при котором один может кормить на званых обедах хоть 20 человек, а другой - четверых.

Я не думаю, что он ему вообще завидовал. Представим себе ситуацию, когда обычный советский гражданин в войну, сидя под оккупантами, видит переметчика к немцам, какого-нибудь редактора оккупационной газеты, всего в блеске и пайках; советский гражданин крайне злобствует и негодует - "что ж вот этот гад так жирует" - но можно ли сказать, что он этому редактору и его пайкам завидует? Он им не завидует, он в ярости оттого, что именно такие люди теперь в силе и воле.
Какой бы не Маяковский ни был поэт, но свою славу и свли пайки в 20-е он получал не как поэт и не как талант, а как прислужник и агитатор при большевиках. Его славе и силе как поэта Катаев не завидовал - были куда более могучие поэтические таланты, первенство которых он признавал и на фоне которых вообще стеснялся публиковать стихи, - и к ним он относился без зависти, а с преклонением (Мандельштам, Бунин); Маяковский к числу таких талантов не относился. Какова бы ни была поэтическая сила Маяковского _в его роде_, Катаев в этом роде вообще ничего делать не собирался (нет ничего более чуждого его поэтике, чем самоценный словесный арртефакт), и завидовать Маяковскому как поэту мог не больше, чем завидовать цирковому борцу за то, что тот его, Катаева, сильнее.

Житейские поля у них были тоже совершенно разные. Катаев свои деньги зарабатывал вовсе не тем, чем Маяковский. В 20-е годы он вообще не продавался Советской власти, агиток не писал, "за Советы" не вопил, а зарабатывал просто литературой, и в текстах его просоветского было не больше, чем у Булгакова. Антисоветского было меньше (и намного), а просоветского - не больше. Маяковский же свои деньги получал за совершенно другое.
В 30-е годы Катаев уже и агитки писал - но совершенно не в таких масштабах и не такие гнусные, какими занимался во всю прыть Маяковский от 1917 и далее без перерыва. Они торговали разными вещами с Советской властью.
И отношение у Катаева к Маяковскому было не как к конкуренту на житейском поле, а примерно такое, какое могло бы быть под немцами у обычной тетки, которая с какого-то момента пошла в любовницы третьего разряда к немецкому коменданту, - к барышне, которая с первого появления немцев кинулась к ним на службу, с восторгом присутствовала при расстрелах и за них агитировала.

"Завидовать" он мог не Маяковскому как поэту, а Маяковскому как баловню власти. Но это не совсем зависть - получай Маяковский свои пайки за поэтическую силу или за написание детективов, Катаев бы по поводу этих пайков не ярился. Но Маяковский получал их за совершенно другое - и вот по этому поводу Катаев, вероятно, ярился. Мне тошно видеть идущее в славе своей фоменко и вовсе не тошно видеть идущего в славе своей Дьяконова - не потому, что я завидую докторской степени фоменки или его математическому дару, а потому,что славу свою он имеет (в отличие от Дьяконова) за то, за что ему по делу вместо славы причитались бы превеликие шелепы. А не за свою даровитую математику.
Катаев Маяковского ненавидел - в этом особенных сомнений быть не может; он злобствовал по поводу положения и процветания Маяковского - тоже сомнений особых нет; но зависти я тут не вижу.

(Reply) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: banshur69
2009-04-25 10:58 pm (UTC)
Насчет сравнений ты погорячился. Нельзя сравнивать Маяковского с Фоменко, потому что Маяковский пишет собственные стихи и ничего не фальсифицирует. Нельзя говорить о славе Дьяконова, потому что у него есть научный авторитет, а славы нет и никогда не было. И эта фамилия что-то говорит людям только начиная с третьего курса, если это не кафедра древнего мира. А многие прекрасно и без Дьяконова обойдутся. Фоменко же имеет свою славу с того, что он популярный писатель. Маяковский при жизни таким писателем не был, к его стихам и пьесам зритель-слушатель относился весьма критично. Но это и есть показатель большого поэта - большинство не признает его при жизни. Насчет отсутствия созвучия Маяковского душе тоже нужно быть осторожным. Твоей душе - да. Моей кое-что в нем близко. Например:

Я родился, рос, кормили соскою,
Жил, работал, стал староват...
Так и жизнь пройдет, как прошли Азорские
Острова...

Это прекрасно, часто повторяю эти строчки, что-то из "Атлантического океана", еще много из чего. Нет, Маяковский хорош. Хотя я и не отношу его к своим любимым поэтам, но душа на что-то в нем откликается.
(Reply) (Parent) (Thread)
From: wyradhe
2009-04-25 11:52 pm (UTC)
Так вся аналогия именно в том, что Фоменко в математике делал вполне честное дело. Великим математиком он не был, но был хорошим математиком. Однако славу свою и деньги свои он получает отнюдь не за свои достоинства, а за свое зло.

То же самое с Маяковским. Каким бы он ни был поэтом, его штиблеты, загранпоездки, "рено" и доходы ему в 20-х выдавали совершенно не потому, что он был лучшим или худшим поэтом, а потому, что он был исключительно активным, громким, ярким, харизматичным и талантливым пропагандистом на службе власти. Власть это настолько ценила, что во избежание дополнительного отталкивания молодежи в лагерь оппозиции Бухарин и Сталин в 1927-1928 даже не наезжали на Маяковского за его собственную явную ориентацию на оппозицию - популярность Маяковского у молодежи была такова, что попытка выборанить его за приверженность к Трцкому и Ко привела бы к дополнительному оттоку молодежи к этим самому Троцкому и Ко.

"к его стихам и пьесам зритель-слушатель относился весьма критично. Но это и есть показатель большого поэта - большинство не признает его при жизни".

Какое же большинство его не признавало? Его многочисленныеЮ, очень успешные турне по стране доказывают обратное - на него не сгоняли принудительно. По воспоминанию множества людей, коммунистически ориентированная молодежь им просто бредила. А на некоммунистическую среду он и не собирался воздействовать.

Но если считать, что его не оценили при жизни, то кто же и когда высоко оценил его после смерти и при том по свободному выбору?

" Насчет отсутствия созвучия Маяковского душе тоже нужно быть осторожным... Моей кое-что"

_Кое-что_ - и моей. И почти чьей угодно найдется. Но Маяковский тут не исключение: любой талантливый поэт хоть что-нибудь, а напишет дорогое душе достаточного количества читателей любого уровня. Я про другое. Ты в данном случае свое "кое-что созвучное" нашел у Маяковского. Я что-то созвучное найду в иных его стихах. Но только пришло ли бы нам в голову искать именно у него что-то созвучное или придавать этому такое значение, если бы не его государственно-мифологическое и школьное значение? Если бы он был для нас просто одним из двадцати незаурядных поэтов 10-х годов? Не сомневаюсь, что не меньше созвучного ты смог бы найти еще у десятка поэтов - современников Маяковского, которых в первый ряд помещать никто бы не взялся.
(Reply) (Parent) (Thread)
From: wyradhe
2009-04-25 10:37 pm (UTC)
Я думаю, что Катаев не хуже Маяковского понимал, что слава Маяковского связана с политикой и Советской властью (сам Маяковский в этом не сомневался). В самом деле, этому есть исрепывающее доказательство - не будь он при советской власти оголтелым агитатором - слава у него была бы ровно та же, что в 1916 году, потому что ни на что большее, чем он давал в 1910-1916, он никогда способен не был.
Он ничего лучшего и не сделал никогда, исключая стоящую совершенно особняком "Во весь голос", которая, может, и произведение великое, но лежащее совершенно по ту сторону человеческих чувств и человеческой культуры; маркиз де Сад, если был не графоманом, а талантом, сооружал бы нечто той же природы. "Во весь голос" можно рассматривать с восхищением как великий памятник искусства некоторой негуманоидной цивидизации, вообще СИЛУ его можно чувствовать и великое мастерство - но то же самое можно и в сатире ВВМ чувствовать, и в "нигде кроме", и такие сила и мастерство места в человеческой поэзии сами по себе не обеспечивают.

Итак, если бы не его отношения с Соввластью - то он был бы ровно тем же, чем он был в 1916, ибо без Советской власти или без любой другой гансетрской власти ничем иным быть не мог. Велик ли такой поэт, каким ВВМ был в 1916, или нет - сказать трудно, тем более, что непонятно, чем эти величины мерить (мне, однако, кажется что Маяковский-1916 - это поэт третьего даже, а не второго ряда в своем культурном пространстве; но ведь ничего лучшего он с тех пор не написал - так как же ряд повысился? только за счет страшного оскудения самого пространства. Но "великий поэт Маяковский" 1930-2010 гг. - это в любом случае порченая римская монета III века, серебро-то в ней есть, но номиналу оно и отдаленно не соответствует. Номинал ему присвоила власть и обеспечила насаждением его в следующие годы.
Выскажу собственный прогноз: через 20-30 лет в глазах отечественных любителей и знатоков поэзии он будет тем же, чем был в 1915 - очень талантливым поэтом второго ряда, самым талантливым из футуристов, может быть, почти вровень мс Хлебниковым. Потому что мастерство - это само по себе никак не поэзия, а великий масштаб фигуре Маяковского в наших глазах придает на самом деле вовсе не его поэзия и мастерство, - а просто то, какое место он занимал в общесоветском школьном образовании. Кто стал бы добираться до мастерства, с которым сделаны его тексты, если бы их все поголовно в массовом порядке не учили принудительно, и отнюдь не из-за их мастерства? Кто и с чем в творчестве Маяковского стал бы соизмеряться, кому он мог бы быть собеседником, если бы его в собеседники не навязали всем силой? Только убежденным большевикам, да еще людям, находящим в его лирике обиды, обделенности и ярости отзвук своим чувствам. Всем остальным его конструкции со всем их мастерством просто были бы ни к чему. Но познакомились с ними волей-неволей все - и уж тут и мастерства не могли не оценить.

Ныне эта силовая магия кончилась. И для тех, кто в школе не получил полную принудительную дозу Маяковского под шапкой "величайший русский поэт 20 века" - для тех, в подавляюшем большинстве случаев, он и не будет велик. Мастерство без ощущения стихов как души, соприкоснувшейся и совпавшей с твоей, само по себе может вызывать разве что отчужденное холодное восхищение очень ограниченного масштаба, а касательно совпадений - кто и зачем будет с ним искать встречи...
(Reply) (Parent) (Thread)
(Deleted comment)
From: wyradhe
2011-09-09 01:43 pm (UTC)
Что Вы. Это же известная шутка Марьяна Беленького! Если сделать этому копипаст, то проявится двустрочие:

Автор этих стихов
– Марьян Беленький

Вот первоисточник, там еще и "Есенин" есть:)
http://belenky.livejournal.com/2349828.html

Если оттуда сделать копипаст, то это двустрочие и проявится (в оригинале оно сделано невидимым, но при копировании показывается).

А вот Беленький поясняет сам, в чем прикол:
http://belenky.livejournal.com/2349828.html?thread=7932676#t7932676

Вот что получается при копипасте:

***

Товарищи фашисты, милости просим-
…..Вместе власть буржуев сбросим!
………….Фашисты и большевики – пролетарии-братья
Крепите над миром красные объятья
Автор этих стихов
– Марьян Беленький
Пролетарии,
стройтесь в единую линию
…….Сегодня командуют Троцкий и Муссолини
……………….Красное знамя борьбы пролетариев
Теперь развернуто от России
до Италии

Разумеется, Маяковский не мог знать, как изменится в России отношение к фашизму после его смерти.

А на следующий день были опубликованы стихи Есенина, где были такие строки:

Сыпь тальянка, звени соловьями
Я сегодня не трезв и не пьян.
Я фашистское красное знамя
Пронесу по рязанским полям

***

А вот человек купился, да еще дату переправил сам с 31 ноября на 28 октября:
http://www.laquilabianca.com/20100831-942/

А вот у Беленького над этим человеком издеваются:
http://belenky.livejournal.com/2660074.html?thread=8604906#t8604906

Беленький уж и дату поставил нарочно фантастическую (31 ноября), и рифму подобрал, какой ВВМ никогда бы тут не поставил (пролетариев - Италии), и, главное, придумал КРАСНОЕ ЗНАМЯ для фашистов - и у его "Есенина", и у его "Маяковского" фашисты Муссолини носят _красное знамя_, а у Муссолини-то партийный флаг был черным с золотой вертикальной фасцией с ремнями и топором! Вот такой:
http://anonymousradioshow.files.wordpress.com/2009/11/800px-italian_fascist_flag_1930s-1940s-svg.png
(Reply) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: semen_serpent_2
2013-01-04 02:26 pm (UTC)
Внимательность взгляда и точность в описаниях Катаева, хоть и привычны, но всё-таки иногда поражают. Я на днях столкнулся с аткинсоновской лавандой (он её упоминает в "Траве забвения"), а вот сейчас подумал - а ведь, пожалуй, это оксфордские ботинки были на ногах у Маяковского; ведь и по сей день они производятся.
(Reply) (Thread)