wyradhe (wyradhe) wrote,
wyradhe
wyradhe

Category:

Несчастный Менос, или Прощание славянки-1

Несчастный Менос, или Прощание славянки-1.

Иван Андреевич Крылов в молодости, с исхода 1780-х гг., был человеком антиекатерининской партии, возлагавшей надежды на наследника Павла Петровича. Партия была, как и большинство таких партий, сетью со связями гдесильными, где слабыми и была по своему способу существования несколько похожа на нынешних "либералочекистов" в терминологии Пелевина, какими их рисует пресса (кстати, и номинальная центральная фигура и знамя соответствующей партии - Павел в одном случае, премьер в другом - совершенно не торопились делать что-либо против правителя и для партий своих были не столько вождями, сколько точками группирования). Ключевыми фигурами партии были Н.И. Салтыков (глава военной коллегии = военмин), Репнин (один из главных военачальников эпохи) и другие большие люди; Никита Панин, старинный общепризнанный глава партии, умер еще в 1783. Через прусских представителей и масонские кружки (включавшие знаменитого Новикова) люди партии, и, в частности, сам Павел поддерживали секретные сношения с Фридрихом-Вильгельмом II (король Пруссии с 1786 г.) и его министрами. Начиная с исхода 1780-х, во время войны с Турцией, Фридрих-Вильгельм II упорно грозил Екатерине войной, если она не замирится с Турцией на выгодных той условиях, а параллельно тайно пересылался с Павлом, сочувствующим ему - и крайне не сочувствующим Екатерине, всей ее политике завоеваний и той самой турецкой войне. В 1791 Репнин, человек павловской партии, оставшись главкомом на турецком фронте и получив возможность вести с турками переговоры о прелиминарном мире, использовал эту возможность на все сто процентов - он успел заключить с турками такой мир в Галаце 31.07 - а на следующий же день, 1.08 прибыл Потемкин, который по ознакомлении с условиями, подписанными Репниным, пришел в такую ярость, что разодрал бумагу с договором собственноручно. Впрочем, жест этот остался неофициальным, Потемкин вынужден был признать договор совершившимся фактом, и дальше переговоры шли на его базе. Репнин заключал этот договор по возможности именно в духе противления екатерининской политике экспансии на юге и потому-то торопился сделать это до приезда Потемкина, что Потемкин - главный двигатель этой политики - настаивал бы на других условиях и вел бы дело в противоположном духе. Таким образом, Репнин подсунул сильную палку в колеса императрице и ее политике; судя по датам, он не хотел прежде времени брать на себя такое дело, но когда Потемкин уже подъезжал и дальнейшее промедление означало бы, что переговоры перейдут к нему - решился.

Лозунгом партии было то, что развратная Екатерина узурпирует престол, не допуская на него законного наследника (правда, в России не было закона о престолонаследии), развращает нравы, потакает всеобщим беззакониям и отлыниванию от служебных обязанностей и вместо наведения строгого порядка ведет тщеславия ради безудержные завоевания.
Большинство этих упреков в адрес российской жизни было совершенно справедливо, но обвинение во всем этом попустительной и развратительной императрицы и вообще весь идейный арсенал "павловской партии" в целом можно сравнить разве что с настроениями тех сановников, служащих и простолюдинов 1970-х годов, что скорбели о всеобщем разврате, вещизме, коррупции и расхлябанности, винили в этом потакательного и тлетворного разложенца Брежнева и желали возрождения СССР на основах истинно большевистской принципиальности, строгости, дисциплины и суровой борьбы за идейность-добронравие и против потребительства на всех уровнях. Все это можно называть младотокугавством - по аналогии с теми японцами, что хотели возрождать и обновлять гниющую токугавскую Японию 19 века на строгих конфуцианских основах, искони провозглашаемых в этой самой токугавской Японии как номинальный идеал.

Младотокугавская во многих своих чертах политика и в самом деле велась в России после смерти Екатерины около 60 лет (заполошно - Павлом и умело - Павловичами). Так, на протяжении почти всего 19 века и подумать нельзя было напечатать легально в России то, что совершенно спокойно печатали с разрешения цензуры при Екатерине. По итогам это шестидесятилетие массово помутило сановным и рядовым жителям рассудок (даже писания министров, властителей дум, литературных корифеев и революционеров 1860-х - 1880-х гг. дают при чтении огромный контраст сравнительно с писаниями аналогичных лиц екатерининского века и по части здравого смысла авторов, и по части их способности соображать - не в каких-то сложных материях разбираться, а просто соображать; по утопичности, пустословности, истеричности и жажде не считаться с реальностью и не раскладывать вещи по полочкам контраст тоже огромный. Впечатление такое, как будто люди разом впали в 12-13-летний возраст и приняли галлюциногены) - а вот того эффекта по части наведения обычного порядка, которого так ждут всегда младотокугавцы от своей политики, не было и в помине. Воровать и лихоимствовать меньше не стали, отлынивать от своих обязанностей меньше не стали, кривосудничать меньше не стали, стрелять солдаты лучше не стали - вот парадно-казовая сторона и имитация порядка сильно разбухли.


Однако в 1790 году все это не было так очевидно, а наблюдения за жизнью России снизу (а не с высоты престола, откуда и видно больше, и, главное, смотреть отдохновительнее и привольнее) могли привести человека в большую ярость и побудить его ухватиться за сколь угодно сильные прожекты оздоровления на началах строгого добронравия и взыскательной дисциплины. Крылов к этому как раз и пришел. О взглядах Крылова того времени (в 1790 ему исполнлся 21 год) см., напр., http://wyradhe.livejournal.com/21553.html . А по крепости эти взгляды были таковы, что в "Почте духов" (1789) Крылов совершенно серьезно, хоть и мельком, указывает, что правильно было бы Тимона Афинского за презрительные его демонстрации (хоть и лишь словесные и ненасильственные) в адрес основ общественного порядка и нравственности предать смерти: "Сей изверг человечества, о котором я говорил [Тимон], жил один в загородном своем доме близ города Афин, где не имел ни с кем больше знакомства, кроме одного только Алкивиада... Рассказывают, что в саду загородного его дома было несколько деревьев, на которых отчаянные люди оканчивали обыкновенно дни свои удавкою. Он, имея намерение вырубить сии деревья, дабы на том месте построить некоторое здание, пошел прежде в Афины, где созвал весь народ на большую площадь. Греки, пораженные необычайным сим созывом, бежали туда толпами; однакож весьма худо награждены были за свое любопытство. Тимон уведомил их, что он заблагорассудил через несколько дней срубить деревья, находящиеся у него в саду, и для того заблаговременно дает знать, буде кто иметь желание удавиться, то чтоб не теряли времени. После сей прекрасной и трогающей речи распустил он своих слушателей. По моему мнению, весьма бы хорошо сделали, если б сего красноречивого оратора убили они в ту ж минуту каменьями. Сих извергов человечества надлежит истреблять со всевозможною поспешностию, опасаясь, дабы яд пагубных их предрассудков не повредил людей, наклонных и без того более ко злу, нежели к добродетели. Каких следствий долженствовала ожидать Греция от учрежденной там цинической секты? Итак, когда нашлись столь глупые и столь безумные люди, кои при глазах целого народа не стыдились отправлять бесчиннейшие деяния [имеется в виду публичная мастурбация киников], то легко может также случиться, что соберется когда-нибудь скопище подобных Тимону бешеных людей, кои, объявя себя явно смертельными врагами человеческого рода, увещевать будут всякого с ними встречающегося, дабы он без дальнего размышления как возможно скорее удавился. Я думаю, ты согласишься со мною, мудрый и ученый Маликульмульк, что афиняне весьма бы благоразумно поступили, если бы они наказали смертию Тимона за дерзновенную его речь" (письмо 4).

Единственное, что тут надо бы добавить - что формально эта речь Тимона могла бы расцениваться как некое ослабленное подстрекательство к самоубийству.

Равным образом высказывает Крылов в "Почте" и ту мысль, что дам, выступающих в роли сводни (т.е. особы, подсылаемой кем-либо к девушке в качестве посредницы с целью склонения ее, девушки, уговорами к вступлению во внебрачную любовную связь с этим кем-либо) за одно за это - за то, что те силятся "хитрыми своими словами склонить к потерянию добродетели" целомудренных девушек - надлежало бы наказывать поркой розгами и пожизненным тюремным заключением (письмо 8).

Крылов стоял на периферии партии Павла Петровича, но действовал в журналах как ее партизан с присущим ему вообще совершенным бесстрашием и яростью - до того, что в той же "Почте духов" (письмо 45-е, содержащий его выпуск "Почты духов" был сдан в печать и напечатан до представления в цензуру летом 1789, затем попридержан издателем и, наконец, после выжидания сдан им в цензуру и доставлен подписчикам после ее беспрепятственного прохождения летом 1790) вывел принца (будто бы из Великих Моголов), который "был предназначен вышним провидением владычествовать над великим народом; но гнусная политика или, лучше сказать, подлое ласкательство сокрыло от тебя [этого принца] должности, присоединенные к сему достоинству. Между тем непредвидимый удар поспешил минутою твоего владычества; ты восходишь теперь на родительский престол... Уверяют, что ты ищешь истину. Итак, видно, ты не хочешь умножать число тех высокомерных государей, которые во время царствования своего были только знаменитыми злодеями, а предпочтеннее пред оным желаешь быть постановлен между малым числом государей добродетельных".

Всякий мог применить это к Павлу, которого Крылов и имел в виду; "непредвидимый удар" в этом применении мог означать только низвержение Екатерины в пользу Павла, желание какового переворота здесь и выражает Крылов.

О иных выходках того же рода см. по вышеприведенной ссылке http://wyradhe.livejournal.com/21553.html .

***

В феврале-марте 1791 г., в период очередного накала своих угроз в адрес России, Фридрих-Вильгельм II у себя в Берлине ждал (явно по каким-то известиям от партии Павла) скорейшего переворота в России в пользу Павла (тайно и дружественно сносившегося с ним и тогда, и далее); но был разочарован прусским агентом в России Хюттлем, писавшим ему, что Павел ненадежен, непостоянен и слаб, и рассчитывать на него нечего (Bronisław Dembiński. Polska na przełomie, 1913. S. 421, 561: not.56. Соотв. пассаж Хюттль завершал: Aussi en abandonnant a la haute sagesse de VM. de decider du degre de consideration que peut meriter le successeur presomptif de Russie... j'ose avouer qu'il ne me parait point que ce soit un motif reel pour gener ou arreter nos mesures - "Итак, оставляя на высокую мудрость В.В-ва решение касательно степени важности в расчетах, которой заслуживает русский наследник престола, ...(сам) я смею признаться, что мне не кажется, чтобы это был действенный мотив для того, чтобы препятствовать нашим мерам или останавливать их". Речь идет о том, что нет смысла медлить с мерами или прямым выступлением против России в надежде на то, что вот сейчас Павел предпримет переворот и вступит в союз с Пруссией).

В начале 1790-х гг. Екатерина, выбравшись из трясины турецкой войны и избавившись от угрозы воевать разом с Турцией, Швецией, Пруссией, Англией, Польшей и Голландией (а всем этим пруссаки и грозили), основательно разогнала партию Павла Петровича. Досталось и малым, и великим - но очень по-разному. Новиков, причастный к организации связи партии Павла с Пруссией, получил летом 1792 приговор к 15-летнему заключению в крепости (под разными предлогами, не идущими к делу -оглашать истинные причины было невозможно). Репнин был в 1791 г. обойден фельдмаршальским чином и более при Екатерине не получал командования над сколько-нибудь важными силами (а частью и вовсе оставался без должности). Крылова и его друга и соратника по журнальной деятельности Клушина императрица лично вызвала к себе осенью 1793 года (порознь), и каждому обстоятельно пояснила, что лучше им не издавать более журналов, а взять от нее деньги и поехать на эти деньги за границу в официальную командировку-отпуск по усовершенствованию образования. Клушин взял, поблагодарил одой (исход 1793) и, кажется, уехал. Крылов отказался и на рубеже 1793/94 гг. тоже уехал - в провинцию, на свои, и перебивался потом то на хлебах знакомца своего по "партии Павла", гвардейца Татищева, то карточной игрой, то невесть как (1794-1796).

Начал он в эти годы сильно и резко отходить от всего круга руссоистских и иных идей устройства беспорочной жизни (не без воздействия, надо думать, и известных событий французской революции). Иначе, кстати, невероятна и сама его попытка жить карточной игрой, пусть честной. Известно, что именно тогда на своем собственном опыте решил он опробовать (в имении графа Татищева), как жить по Руссо, "естественной жизнью" с отказом от всех "излишеств" и "неразумных страстей"  - и на этом с руссоизмом и пр. распрощался навсегда и крайне резко (памятником чего являются написанные им в 1790-х, а опубликованные лишь после его смерти "Письмо о пользе желаний" и "Послание о пользе страстей", текст напр. wirade.ru/cgi-bin/wirade/YaBB.pl?board=bibl;action=display;num=1114362586 . Руссо он потом ненавидел и вывел в басне своей "Сочинитель и разбойник" как главного идейного виновника бедствий во Франции, хуже разбойника: ...Кто, осмеяв, как детские мечты, супружество, начальства, власти, им причитал в вину людские все напасти и связи общества рвался расторгнуть?— ты. ...И вон опоена твоим ученьем, там целая страна полна убийствами и грабежами, раздорами и мятежами...". Читатели подумали на Вольтера, но Крылов такое применение категорически отрицал, когда услыхал о нем. Остается Руссо).


Тем не менее, вскоре после того, как воцарился Павел Петрович (осень 1796), у Крылова еще неумерли надежды на то, что он умерит казнокрадство и злоупотребления и примет меры к улучшению положения народа. Зимой 1796/1797 или около того он был представлен Павлу (несомненно, по своим связям с "партией Павла") и взял с собой для подношения ему давно (в 1785 г.) написанную трагедию "Клеопатра" - о развратной, стало быть, царице; ясно, к кому надлежало применить образ сей развратной Клеопатры. Павел принял его со словами: "Здравствуйте, Иван Андреевич. Здоровы вы?" - что знаменовало великое уважение и милость; Павел, стало быть, хорошо знал и ценил его выступления в прежние годы. Крылов ему поднес "Клеопатру".

Но между ними ничего не срослось. Крылов посмотрел на начало правления Павла - и оно ему до такой степени не понравилось, что он исчез с горизонта снова, а всю младотокугавскую идеологию наведения дисциплины, строгости и честного добронравия, вкупе с самим Павлом и его практикой, подверг злейшему издевательствув пьесе своей "Трумф, или Подщипа" (1800 г., http://az.lib.ru/k/krylow_i_a/text_0040.shtml ), где заодно высмеял и все любимые коллизии нраволюбивой классицистской литературы (в частности, между долгом и чувством) как ходульные и напыщенные (это не значило, что он не считал важным долг, это значило, что он считал теперь смехотворным то, в каком духе и с каким пафосом подает такие коллизии в высоких трагедиях классицизм - и само классицистское понимание высокого).

Как происходило это исчезновение с горизонта - в точности неведомо. Известен только пунктир. После любезной аудиенции у Павла ни за какие должности он не зацепился, к журналистской деятельности не вернулся. Вскоре его в Павловске представили Марье Федоровне - жене Павла, императрице - и он ознаменовал сие представление тем, что наклонившись поцеловать ей руку, как бы случайно чихнул ей на руку  и представил это как конфузнейшую оплошность (впоследствии он об этом рассказывал "с добродушным юмором"  как об одном из примеров той самой своей легендарной неуклюжести-неаккуратности-лености, о которой он первый всем сам и говорил). Это самый ранний в его биографии пример стратегиишутования-швейкования, которую он применял потом систематически, раньше за ним ничего такого не водилось; стало быть, стратегию эту он принял именно теперь, разочаровавшись в последней тени из своих надежд начала 90-х - на то, что добродетельный государь изменит жизнь к лучшему - и принял накрепко. И в самом деле, в скорейшем времени после этого он испросил у Марьи федоровны (не у Павла! - именно Марья Федоровна называется на этом этапе его покровительницей в источнике. Конечно, покровительствовала она ему как партизану Павла Петровича, отличившемуся смелыми писаниями в соответствующем духе в былые годы) - испросил у нее, чтобы она пристроила его к какому-нибудь вельможе в секретари - та поручила его генералу С.Ф. Голицыну (женатому, кстати, на племяннице и былой возлюбленной Потемкина, Варваре Энгельгардт, связи той было уж 20 лет), и с тех пор он несколько лет состоял при Голицыне, при котором тоже систематически швейковал (не унижаясь, однако), как отмечает очевидец. Все это случилось в течение первой половины - середины 1797 г.

А с литературой он (как установил М.А.Гордин, размотавший и многое из вышеизложенного) решил тогда же распрощаться навсегда - но не молча, а издав некое последнее свое произведение. Подпись под публикацией стояла "Нави Волырк" (Иван Крылов навыворот), тем самым Крылов давал читателю понять, что и читать и понимать этот текст надо "навыворот". Это была маленькая якобы элегия в прозе под названием "Несчастный Менос, или пример сыновней любви к матерям. (перевод с италиянского)", напечатанная в июне 1797 в московском журнальчике "Приятное и полезное препровождение времени", 1797 (ч. XIII, с. 358—362). Текст ( http://rvb.ru/18vek/krylov/02comm/016.htm ) приведем и тут:

Уже солнце взошло на горизонт; взору поселянина представлялись отвсюду зеленеющиеся луга и рощи; несчастный Менос не ведает великой потери! Солнце ударяет лучами своими в его храмину, но он покоится беспечно. Наступает восьмой час утра, час приятный и полезный для смертного в летнее время; он проходит, наступает девятый, и сей подобно последующему протекает; наконец пробило десять, наступил одиннадцатый час, несчастный для бедного Меноса, -- час, поразивший слух его ужаснейшим известием. Приходит служительница в раздранном рубище, лицо ее покрыто смертною бледностию, русые власы растрепавшись лежали в беспорядке на раменах ее. Раба, по верности своей достойная величайшей награды, входит в жилище пятнадцатилетнего юноши Меноса, то приближается к одру спящего, то удаляется, дабы не нанесть ему смертного удара, и, наконец, подходит. Боже!.. какое зрелище! Сия вернейшая раба упадает подле юноши... юноши невинного и добродетельного. Падением своим пробуждает Меноса, встает он и содрогается - спешит привесть ее в чувство, наконец, открывает очи, возводит их на небо...
"Всевышний и всемогущий боже! - рекла она. - Покровитель сирот и защитник невинности! Сохрани уже другой день оставленного родительницею своею юношу, внемли мольбам вернейшей рабы его; отврати его от несчастий, могущих приключиться ему в сем коловратном свете. Прости, моя Дога! прости навеки, милая госпожа моя! ты его оставила, и оставила без защиты, без помощи... Увы! я зрю его погибель..." При сих словах опять закрываются очи ее. Она уже не чувствует ничего, не зрит юноши, -- юноши, с торопливостию надевшего легкое платье и стремящегося к телу любезныя родительницы. Двери другой комнаты были отворены, он спешит туда, зрит мать свою, лежащую во гробе; ее окружают множество знакомых, родственников и приятельниц. Менос стремится ко гробу; но предстоящие удерживают, он рвется,  кричит, лицо его уже начинает покрываться томною бледностию, язык недвижим, глаза смыкаются, все мнят свободным допуском для облобызания дражайшей его родительницы подать ему облегчение, но увы! Уже тщетно! Он недвижим... Вскоре возвращены чувства, но ах, не надолго. "Злодеи! -- вскричал несчастный, бедный сын, -- для чего давно мне не возвестили о смерти любезной родительницы моей? Для чего вы сделали меня несчастным! Сына, того сына, которому мать еще при жизни обещала благословение? Простите! Вы будете отвечать!" Сказал, и его уже зрят мертвым, лицо побелело, и, казалось, желал он, простерши руки ко гробу матери, обнять ее в последний раз. В таком положении скончал жизнь свою Менос.
Поистине безрассудный, но чрезмерно любящий сын. Он положен был подле виновницы его жизни.



Это и был последний привет Крылова (как он тогда считал) литературе и общественному служению.

Пояснения и заключение след.

Литература: М.Гордин, Я. Гордин. Театр Ивана Крылова; М.Гордин. Жизнь Ивана Крылова, или Опасный лентяй, ч.1; В.Коровин. Поэт и мудрец; Вера Проскурина. Крылов и Екатерина II // НЛО 2000, 45; Г.В. Вернадский.  Русское Масонство в царствование Екатерины II. Пг., 1917; Bronisław Dembiński. Polska na przełomie,  1913, p. 421, 561.not.56 [об ожиданиях Фридриха-Вильгельма II касательно смены власти в России и донесениях Хюттля; этот сюжет изложен по указ. месту Дембинского Г.В..Вернадским и вслед за ним В.С. Лопатиным, биографом Потемкина, но изложен неточно: в их изложении получается, что по донесениям Хюттля прусский король и ждал перемены власти, а Хюттль, напротив, писал, что Павел Петрович надежд не подает, и у Дембинского-то все это отражено].
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 31 comments