wyradhe (wyradhe) wrote,
wyradhe
wyradhe

Categories:

К предыдущему. Несостоявшаяся другая Европа 1789 г.р. - II.

К предыдущему. Несостоявшаяся другая Европа 1789 г.р. - II.

Как упоминалось в предыдущем посте + http://wyradhe.livejournal.com/250724.html , то, что новую Европу породила не русско-австрийская война на юге, а французская революция и революционные войны, имело великое значение для всего последующего развития и расклада социально-политических программ, идеологических клише, клише самого восприятия общественной реальности и т.д. Сама по себе французская революция ничего такого не несла - как не принесла ничего такого не менее яркая революция в Голландии (низвержение испанского господства и конституирование государства Объединенных провинций в конце XVI - начале XVII вв.), революция английская (и даже вся серия английских революций 1640-х - 1680-х) и революция американская (1776 слл.). Ну, было и было. Но французская революция вызвала к жизни всеевропейские революционные войны, когда жирондистская Франция атаковала в 1792 г. все окрестные земли под лозунгом "мир хижинам, война дворцам", и двадцать с лишним лет воспоследовавших войн действительно радикально изменили европейские восприятия всего на свете. Несомнительно, что если бы кромвелевские войска тоже побывали за 20 лет во всех концах Европы от Лиссабона до Москвы и Ионических островов, и на половине занятых территорий успели бы понасаждать парламентские цензовые республики, а Кромвель стал бы протектором Германии, посадил своего сына королем Испании и упразднил Священную римскую империю, то великий переворот отсчитывался бы не от французской, а от английской революции. Но она осталась локальным периферийным потрясением в Европе, а не входом во всеевропейский катаклизм - и такого значения не получила. Однако аналогичным образом ровно та же самая локальная участь могла бы постичь и французскую революцию, начнись всеевропейская война раньше и не там.

В этом случае безумия, идеократий и "идеологов" (в наполеоновском смысле слова), утопизма, иррационализма и средневековых эмоций толпы, как и оборонного психоза элиты (представляющего собой часть тех же эмоций - только в роли толпы тут выступает не чернь, а баре) в последующей истории Европы было бы, как кажется, на порядок меньше - и была бы эта история намного больше похожа на историю Японии конца XIX - XX вв. или на историю Англии XVIII-XX вв. (или США XVIII- второй пол.XX вв.), чем в реальности. Сторонники вольностей, эмансипации, просвещения и улучшения положения масс возлагали бы надежды не на революции и не проповедовали бы классовой войны или войны с государством - что не мешало бы им, конечно, как и всем прочим, прибегать к государственным переворотам и мятежам; но утопий бы они не строили и к Великим Перекраиваниям Всего не призывали; "естественный закон" (Екатерина в своих официальных текстах о разных злодеяниях писала, что они преступают и закон Христов, и закон естественный) оставался бы для них значимым. Революцию и гражданскую смуту они воспринимали бы так, как воспринимал их Наполеон - как великую общенациональную катастрофу, а не как самый сходный инструмент Прогресса и успешную добычливую борьбу с неким как бы сторонним супостатом, как если бы это была удачливая внешняя экспансия. А абсолютистские правительства и элиты сословных государств не впали бы в оборонный психоз и не заняли бы позиции столь же идеократические, что и революционеры - только в данном случае это была священная идеология собаки на сене, вдобавок собаки, занимающейся всеобщим воспитательным застраиванием и промыванием мозгов под лозунгом того, что на сено и рот разевать неча, в нем один сплошной разврат, и если кто и имеет право задумываться о том, не стоит ли подбросить сена тем, кому его не хватает, - то это никак не те, кто нуждаются в сене, а разве что сама собака.

Этот перелом особенно ярко виден на примере России и Австрии. Взять программу матушки Екатерины по крестьянскому вопросу (изложена в рукописи "Наказа", из которой опубликована была лишь часть). Согласно этой программе, крепостное рабство (а в 1760-х в России были откровенны и так и говорили и писали о крепостных как о "рабах", в том числе в самом Наказе) есть зло; зло есть и верховное полновластие господина над движимым и недвижимым имуществом раба (такое полновластие явочным порядком осуществило шляхетство в начале XVIII в.); зло есть и право вотчинных судов и приговоров. Надлежит, чтобы крестьяне получили собственность на свои наделы и движимость, а также личную вольность (конечно, с сохранением фиксированных поземельных повинностей по содержанию господ); а судить их и приговаривать к чему-то должны не владельцы, а коллегии равных - присяжные суды крестьян. Вот только не следует одним ударом проводить массовое освобождение - взорвется.
Это 1767 год. С Екатериной тогда были солидарны Орловы, Чернышевы и Сиверс.
Через тридцать лет намного более умеренный Ал. Андр. Безбородко, великий екатерининский сановник (когда-то, как раз в пору Наказа, он безуспешно пытался вместе со своим батюшкой уговорить дворян своей округи - Черниговщины - внести в наказ депутатам Уложенной комиссии требование ограничения власти дворян над крестьянами; это не вышло, конечно, но Безбородки тогда так-таки продавили в наказ требование ужесточить наказание господину за убийство им крестьянина) в своей собственной программе по крестьянскому вопросу (см. в целом его проект - напр., http://memoirs.ru/texts/BezborodkoRA77K1V3.htm ) настаивал на следующем: крестьяне должны остаться прикреплены к земле (т.е. получать право передвижения только по разрешению землевладельца), но движимость их принадлежит на правах полной собственности им одним; наделы их господин отнимать у них не может; снимать их с надела господин ежели и может, то только на дворовые службы, да и тут либо лишь на время, либо с получением после некоторого срока службы вольной; нести в пользу господина они должны либо барщину, либо оброк, но не то и другое вместе; барщина не должна превышать трех дней (тут Безбородко хитроумно говорит, что "относительно [барщинной] работы нет нужды входить в подробное слишком расположение, а разве только повторить и несколько объяснить манифест Павла I-го о крестьянской работе 5 Апреля 1797 г." - в действительности этот манифест был составлен очень коряво и не нес никакого ограничения барщины, а лишь запрещал принуждать крестьян нести барщинные работы по воскресеньям, и к этому присовокуплял в виде примерной рекомендации, что-де "для сельских издельев остающиеся в неделе шесть дней по равному числу оных в обще разделяемыя, как для крестьян собственно, так и для работ их в пользу помещиков следующих, при добром распоряжении достаточны будут на удовлетворение всяким хозяйственным надобностям" - здесь заявляется от лица царя, что трех дней барщины в неделю вполне достаточно при добром распоряжении, но вовсе не приказано это ограничение соблюдать! - Безбородко же хочет "повторить и несколько объяснить" это в духе уже предписания, а не рекомендательного примера); оброки же должны быть отныне зафиксированы по особым соглашениям помещиков с крестьянами (очевидно, свидетельствуемым правительством).

(Это тот самый Безбородко, который с гордостью говорил на старости лет молодым дипломатам: "Не знаю, как будет при вас, а при нас ни одна пушка в Европе без позволения нашего выпалить не смела". Он же [осень 1787 г.], отвечая на выпад вице-канцлера Остермана, укорившего его тем, что он, Безбородко, так и не женился, а содержит актрис и таскается по девкам в публичных заведениях, что вельможе его ранга и вовсе не к лицу, - заметил: "Я для того люблю девок, что имею власть их переменять, чего мужья с женами своими делать не могут, хотя и знают, что они б---" - что метило прямиком в жену Остермана, урожд. Талызину; дошло бы до дуэли, но граф П.В.Завадовский разнял).

Стоит сравнить все это со следующими 60 годами, когда элита под влиянием ВФР выработала "оборонное сознание", психологию осажденной крепости, на которую посягают проклятые смутьяны с их разговорами про расширение прав и вольностей и улучшение материального положения населения, им, бандитам, палец дай - голову откусят, никаких уступок гидре и т.д. - небо и земля. Книги, свободно печатавшиеся при Екатерине, не имели и шанса выйти между 1815 и 1850-ми. То же самое в Австрии: книги и памфлеты, выходившие свободно при Йозефе, не имели и шанса выйти и даже быть оглашены или легально распространяемы при Франце - Меттернихе (1792-1848). Вкн. Константин Николаевич, брат и соратник Александра II, весьма умеренных, хоть и вполне вменяемых и человеческих убеждений (при той же Екатерине, - конечно, с поправкой на время, - он оказался бы чуть поправее Екатерины, чуть полевее Безбородко) - в элите и при дворе числился "красным"; самого императора прямо "красным" числить не осмеливались даже перед собой, поэтому предпочитали числить слабаком, поддающимся дурацким модам и влияниям, в том числе со стороны того самого красного братца Константина (реально и влияния-то никакого он на императора не имел; на этого императора влиять было на самом деле не легче, чем на его отца и дядю - то есть вообще невозможно).
То, что в XVIII веке рассматривалось многими правителями как долг хорошего правителя перед населением и "естественным законом" независимо от того, чего там со своей стороны хотят какие смутьяны и на чью мельницу это льет воду в глазах этих смутьянов, - то теперь инфантильно ощущалось как "уступка бэд-гайзам, которые хотят нашей погибели"; при этом население фактически оказывалось заложником противоборства тронов с революциями, ибо трон отныне не желал ни улучшать правовое и материальное положение населения, ни признавать, что оно нуждается в улучшение, просто потому что это-де вышла бы уступка революции, поощрение революционеров и игра им в руку. В таком подходе сливались две эмоции:
(1) совсем уж непростительное начальское озлобление и страх: "а, люди, которые доискиваются наших голов и хотят революции, заклинают народным благом, плачут о тяжести положения народа и требуют его облегчить? Так чтоб звука больше обо всем этом не было! Никаких облегчений и никаких разговоров об облегчениях - от революционеров, от якобы благонамеренных, от людей из верхов, от людей из народа, от кого бы то ни было! Сами такие разговоры отныне будут считаться за вреднейшую неблагонамеренность, хоть бы они велись верноподданными без малейшего разговора о мятежах!"
(2) рационализация этого страха, апеллирующая к объективной государственной необходимости: мол, вы же сами видите, к чему это приводит - все эти послабления, просвещения и идеи улучшения быта и расширения прав массы. Вон во Франции калякали, обсуждали, давали волю - и доигрались. Так что извините, товарищи, прав был Ришелье, когда писал, что надо ограничивать вольность и благополучие населения не только физическими надобностями гос-ва (налоги с него брать на гос. нужды, держать его в подчинении власти), но и не допускать повышения этой вольности и благополучия свыше определенного уровня _из принципа_, ради самого смирения и воспитания населения, чтоб не очень разболталось и не затеяло смуты - а этот самый определенный уровень, необходимый для благонравия и безопасности, и так-де давно достигнут, а во многом даже и превышен - так что вольности надо урезать, порядки устрожить, вопрос о необходимости улучшать положение населения (в сфере его прав, вольностей, мер по перераспределению в его пользу, ограничению и уменьшению меры его эксплуатации и т.д.) более не поднимать и считать отныне сам разговор об этом принципиально неприемлемым и смутьянским.

В России за весь период 1796-1917 один Александр II - действительно fürstlich правитель, и притом с достаточно развитым обонянием на зло и без предвзятых идей своего отца о том, как все эти Гёте до смут довели и как всех надо строить и воспитывать во избежание оных - не поддавался этой инфантильно-детсадовской оборонной психологии и считал необходимым продвигать правовое и материальное обеспечение населения и смягчение условий его жизни независимо от того, что это вроде как получается уступка революции, с которой бороться надо совершенно независимо от сказанного. (Собственно говоря, если бы Николай I означенных предвзятых идей не имел, он бы тоже этого не боялся. Как раз психологически он был вполне способен на то, чтобы стоять над любыми оборонными страхами. У него оборонная гиперреакция была сугубо головной, тем более, что он был совершенный автодидакт, и, раз попав на ложную идею, с нее уже не мог быть сворочен никакими силами. Кроме того, как заметил на частном примере Пушкин, у него было очень притупленное обоняние касательно тяжести и зла в положении людей и недопустимости ряда приемов в обращении с ними).

Вышеизложенная же оборонная реакция поражает своей неадекватностью, т.к. Франция-то взорвалась совершенно не потому, что там мирволили народу и шли ему навстречу, послабляли вольнодумию и толковали об улучшениях и тяжести положения народа, и вот возомнившие о себе хамы...
Ничего похожего не было. Корона влезла в фантастический государственный долг, наращивала его безумным образом, не имела, чем платить по долгам, желала делать новые долги, нуждалась поэтому в новых налогах (в первую очередь на элиту, от налогов до сих пор освобожденную - с остальных и так брали все, что могли), не имела ни силы, ни воли ввести эти новые налоги по приказу и стала сама собирать и организовывать всю имущую верхушку страны, чтобы эта верхушка сама постановила обложить себя для-ради короны новыми налогами. При этом ничего, кроме добрых слов, в обмен на эти налоги корона верхушке давать не собиралась. При этом не было надежных частей армии и никто не заботился эти части организовать и держать при себе, а король вообще не любил войско, никогда не пытался ему понравиться, даже участвовать в маневрах и общаться с войсками не желал, и как-то так уповал (как и в случае с созывом собраний верхушки) на то, что все образуется само собой - а в ответ на неповиновение и на любое серьезное давление, физически ему угрожавшее, молниеносно сдавался.
И вот при сочетании всего этого на свержение этого короля (считая от заявлений короны в 1786 г. о том, что силы взять налоги в приказном порядке у нее нет, и потому она желает, чтобы нация сама ей дала еще денег, ничего не требуя и не спрашивая взамен, и до момента обращения Франции в республику осенью 1792 г.) французы потратили ШЕСТЬ ЛЕТ, причем почти все это время свергать его почти никто из влиятельных на тот момент людей не хотел. Даже жирондисты не хотели его свергать до весны 1792 года.

Если чему-то все это и должно было научить государей - то тому, что даже таких феерически дрессированных, ручных, обеззубевших и смирных людей, как французы, какими они были после века "старого порядка", можно упустить из рук и вызвать на то, чтобы они тебя покусали и растерзали, - если это такие руки, как у последнего французского короля и его министров. Ведь перечисленные выше факторы, которые обрекли их на погибель, не имели ровно ничего общего с тем, что они давали волю Вольтерам и Дидеротам, дозволяли разговоры насчет улучшения положения народа и т.д. Погубившие из вещи лежали в совершенно другой плоскости. Конечно, можно сказать, что если бы гражданин, увлеченно засовывавший шпильку в розетку, был бы при этом одет в сплошной космический скафандр с бетонной облицовкой - то ничего бы с ним не произошло. Примерно такой вывод и сделали из ВФР государи.
Проще было бы, однако, сделать тот вывод, что не надо засовывать в розетку шпильку. Ведь почти на любом этапе вышеуказанных шести лет сползание в анархию и безумие можно было остановить в любой момент, если не быть тем самым, чем обозвал Людовика XVI Наполеон (coglione, непереводимо).

(1) Для начала, не было никакой необходимости вообще тянуть с нации новые налоги. Ни силой, ни по доброй воле. В 1788 дефицит составлял 160 млн., и именно на покрытие этого дефицита и таких же дефицитов следующих лет необходимо было получить у нации новые налоги, а для этого надо было созывать Генеральные Штаты и т.д.
А между тем ежегодные выплаты по долгам составляли тогда примерно 220 млн. французским кредиторам и ок. 100 - иностранным (голландским и итальянским банкирам и пр.).
Как давно заметили специалисты по экономической истории Европы - ведь это же значит, что достаточно было отказаться платить долги иностранцам (= частичный дефолт; голландские банкиры не пошли бы за это на Францию войной) и срезать проценты по внутреннему долгу "своим" раза в полтора (они и после этого оказались бы выше, чем проценты по частному кредитованию, а по миру от этого никто бы не пошел - кредиторами короны были отнюдь не бедняки) - и дефицита бы не осталось. И в следующие годы не оставалось бы. Расходы (в том числе на выплату остающихся процентов по долгу) покрывались бы имеющимися налогами. Без новых налогов и новых долгов.
Все. Не нужны новые долги. Соответственно, можно не волноваться о том, легко ли дадут новый кредит. Не нужны новые налоги. Соответственно, незачем собирать Генеральные штаты. И незачем вступать в конфликт с Парижским и местными парламентами. И революции неоткуда будет взяться.
Но король на это пойтить не жедал, потому что и слышать не хотел о дефолте, частичном или нет. Таков был его принцип. Правда, Филипп II Испанский объявлял дефолт четыре раза (и потом Испания его неоднократно объявляла). Франция, выиграв Тридцатилетнюю войну, немедленно объявила дефолт (1648 г.). Много кто его объявлял (в том числе та же Франция еще и после 1715 г. и - частичный дефолт - в 1770). И все они незамедлительно получали новые кредиты - а Людовику XVI, как только что упоминалось, и новые кредиты-то были бы не нужны. Но Людовик XVI категорически такой вариант исключал.
Так что дефолт объявили только в 1797, что и положило конец проблеме госдолга (но уже без Людовика и еще нескольких сот тысяч человек, уложенных за это время в порядке гражданской войны, террора, внешней войны и общего разорения страны).

(2) С лета 1789-1792 прекратить установившееся летом 1789 г. двоевластие, остановить процесс сползания к неуправляемой анархии или к насильственному упразднению должности короля можно было уже только с применением военной силы. Однако по экспертному мнению очевидца событий лета 1792 г., на тот момент - второго капитана артиллерии без должности Бонапарта (патент на звание второго капитана ему выписал министр 6 февраля, а король подписал 30 августа с отсчетом от 6 февраля; к тому времени король уже 20 дней сидел в Тампле на положении заключенного, хотя формально оставался еще главой государства), еще и в июне 1792 г. применить с успехом силу не составило бы королю труда, и даже 10 августа швейцарцы победили бы, если бы не пришедший к ним невнятный приказ короля прекратить сопротивление, приведший их в дезорганизацию (Бурьенн и Редерер вспоминают эти отзывы). Правда, данный эксперт был человек рисковый. Но в этом отношении совершенно не уникальный.

Что касается возомнивших о себе хамов, развращенных новейшими философами и потаканием сверху, то как минимум до осени 1791 даже парижский плебс (не говоря об остальном) вообще никакой самостоятельной или давящей на ситуацию роли не играл. Городская верхушка Парижа прекрасно его контролировала все это время, использовала как инструмент и выпускала на акции вроде октябрьского похода на Версаль 1789 г. исключительно в рамках собственных стратагем, в которых этот плебс и играл роль инструмента. В борьбе фракций внутри самой верхушки более радикальные фракции смогли опереться на плебс в борьбе с менее радикальными только осенью 1791.

Спрашивается, какое отношение к падению монархии во Франции имеют все те вещи, от которых шарахнулись государи по впечатлению от ВФР? Ну да, если не иметь верных частей и не заботиться об этом - то всегда может что-нибудь неприятное случиться. Уже в 1775 г. отряд повстанцев в 600 человек забрел, никем не останавливаемый, в Версаль и имел там собеседование с королем, требуя от него установления твердых цен на хлеб; король обещал, после чего отряд удалился, никем опять-таки не тревожимый, и разграбил и погромил некоторые булочные и т.д. в Париже (и уж тогда его, наконец, разогнала кавалерия, причем на это потребовался специальный приказ короля этой самой кавалерии, исторгнутый из него Тюрго и Мальзербом. Сами по себе ни войска, ни полиция ничего и не пытались делать). Никто никаких мер по изменению ситуации не принял. Если через 14 лет и такой кавалерии не нашлось - то неужели разлагающее влияние Вольтера и Дидерота и забвение народом его, народа, места тому виной?

***

Между тем, если бы не (ложное) впечатление от ВФР, в Европе не было никаких оснований для появления целого ряда наипривычнейших идеологий и клише блокового мышления XIX-XX веков. Дихотомия "прогресс, эмансипация, просвещение, реформа // преданья старины глубокой, реакция, гасильничество", конечно, существовала бы - так она уже в середине XVIII века существовала в полную силу. Но это была бы дихотомия прежде всего, так сказать, между "екатеринизмом-безбородскизмом" и "сумароковщиной-деместризмом" (Сумароков почти на грани истерики полемизировал с Екатериной в письменном виде, отстаивая неприкосновенность полновластия господ над рабами, каким оно было в максимальном понятии самих господ на 1765 г.). Это была дихотомия "государственное реформаторство в направлении улучшения правового и материального положения населения, смягчения жестокости наказаний, степени несвободы и сословного неравенства // отказ от всего этого, противоположная политика".
Эта дихотомия не накладывалась бы на дихотомию "государственный порядок, гражданский мир, закон // революция, бунт, гражданская война". Не сложилось бы клише о том, что государи знай гребут под себя и элиту, а народное благо достигается в норме революцией. Не было бы идеологий классовой войны и гражданской войны как нормального инструмента прогресса. Не сложилось бы и губительного, в частности, для России пакетного мышления "улучшать материальное положение населения и признавать его благополучие, а также расширять частные свободы самоочевидно можно только в пакете с расширением политических свобод; эмансипация должна касаться всего вместе, или уж ничего, потому что как же иначе?". В мире Йозефа и Екатерины элементарной мыслью было то, что политические свободы - особь статья, а заботы об облегчении бремени и расширении личных прав низов и смягчение режима - особь статья, а внутри политических свобод одно дело - совещательные органы, а другое - законодательные. Мир Йозефа и Екатерины был в большой степени рационален, достаточно смел и ответствен в соображении вещей и свободен от пакетного мышления. Мир XIX-XX вв. - это в куда большей степени мир страхов толпы (одинаково поражающих и массы, и элиты), массовых эмоций, соответствующих компенсаторных утопий и бредов, нежелания смотреть на вещи трезво, пакетного мышления, романтизма, очень заметного чуть ли не самопринудительного оглупения. Кто не верит, пусть проведет эксперимент: возьмет сочинения Фридриха II, "Наказ" Екатерины, переписку ее с Потемкиным, переписку и записки Йозефа II, тексты Кутузова, Суворова, Н.П. Румянцева - а потом сравнит с текстами властителей дум, основателей идеологий и общественных движений европейского континента XIX века. Впечатление, полагаю, будет такое, как будто настоящие люди кончились и начались жертвы лоботомии и дикари.

При продолжении банкета на путях 1750-1785 не было бы, уповательно, серьезной почвы ни для романтизма (с его ветвями - карлейлианством, ницшеанством, самоценной красотой роковых проектов и потрясений и прочего металлолома), ни для обобществительного коллективизма (коммунизм и пр.), ни для левого революционного освобожденчества в Свободу от Гнета (= от иерархического гос-ва и госп. классов) здесь и сейчас (ни для противостоящих всему этому упоений цветущими неравенствами, почвеннических утопий и уваровских казенных триад - тоже насквозь романтических и распродухотворенных; правда, надо сказать, могли бы быть сползания в иерархические строительства с ломанием всех через колено Правильного Порядка со всеобщей регламентацией а-ля военные поселения - вот это как раз извращение, в которое легче других съезжает именно просвещенный преобразовательный абсолютизм).
В частности, идеи обобществительно-эгалитарного коллективизма, анти-иерархии и ан-архии (не в смысле хаоса, а в смысле общества-без-подчинения-верхам, общества, где вообще нет "низов" и "верхов" - будь то верхи по богатству или верхи по властным полномочиям; то, что А.К. Толстой именовал "безбоярщиной", отмечая, что не бывать ей на земле) появлялись среди людей от века, всплывали у каких-нибудь кумранитов и анабаптистов или Кампанеллы - но всегда оставались маргинальными, не превращаясь во влиятельные направления общественной мысли. В XIX веке они взошли пышным цветом и именно в комплекте с революцией и классовой войной как законом жизни общества.

Было ли это неизбежно, отвечало ли это интересам реальных социальных групп? Никоим образом. Ни коммунизм, ни революция-против-иерархий ничьим реальным классовым / социальным интересам на самом деле не отвечают. Интересам рабочих отвечает тредъюнионизм и регулирование отношений с работодателем, а вовсе не ликвидация частной собственности и торговли рабочей силой; от последних рабочие проиграли бы (и проигрывали без всякого "бы") страшно, причем намного страшнее, чем даже сельская мелкая буржуазия, и даже чем осторожная часть буржуазии крупной - та еще успевала убежать с переведенными в иные страны капиталами, а рабочему бежать некуда и переводить нечего. Даже при технологиях XX века введение полностью обобществленной экономики давало для начала рабочим в самых ярких и последовательных случаях обобществления голод и рост реальной нормы эксплуатации, а при технологиях XIX века они при такой системе перемерли бы от голода с неслыханной быстротой.
Левое некоммунистическое (т.е. "народнического" типа) революционное освобожденчество в любом случае не могло решить тех задач, на решение которых претендовало; сами эти задачи (переход к строю свободных трудовых ассоциаций без властной иерархии, налогов и госп. класса, живущего за счет найма / эксплуатации чужой рабочей силы) были совершенно утопичны и тем самым по определению не отвечали ничьим интересам : может, и хорошо было бы левитировать, но невозможно, поэтому люди, призывающие на бой и труд во имя достижения левитации, действуют (реально) против интересов любого слоя, который они задумали осчастливить левитацией. Поэтому и коммунизм, и левое/"народническое" революционное освобожденчество развиться могли только по предрассудкам, в силу ложного понимания множеством людей своих возможностей и интересов (кстати, это подтверждается тем, что этих идей до XIX в. не было в заметном виде веками и они испарились в течение XX века), в появлении их не было ничего неизбежного. Но означенные ложные понимания многими людьми XIX в. своих возможностей и интересов выросли в первую очередь на почве осмысления ВФР и ее последствий, в частности, реакции на нее истэблишмента.
Tags: Йозеф II, Кутузов - Крылов - Екатерина и Ко, Разные прецеденты
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 38 comments