October 16th, 2015

Крылов, Фенюшка, греческие классики

Крылов, Фенюшка, греческие классики

Сначала вступительные данные:

М. Лобанов об эпизоде с индусом-факиром: "Увидевши индейца, который, между многими приятными штуками своего искусства, прекрасно играя светящимися мячиками, наконец составлял из них светлый венок вокруг своей головы, наш Иван Андреевич, восхищенный его игрою, затеял испытать себя в этом искусстве говоря: "Ведь индеец такой же человек, как я: почему же русскому не сделать того же, что делает индеец?" Задумал да и за дело: достал себе таких же шаров, заперся в комнате, возился с ними несколько недель на разостланном ковре - и наконец сделался индейцем. В доказательство, что нет смертным невозможного, он показал свое искусство в одном семействе, к которому сохранил по самый гроб душевную, непритворную привязанность, разумеется, тайком, запершись (в кабинете Л. Н. Оленина), да и бросил, как и все свои опыты и затеи, бросил и никогда более об этом и не думал".

В. Княжевич о том, как Крылов показал знание греческого языка:

"Гнедич рассказывал мне, как баснописец наш И. А. Крылов совершил великий подвиг, выучившись по-гречески. Ему уже более 50 лет; известны характерные черты его: гастрономия, сонливость, рассеянность, притом и толщина его. Все это не предполагает усидчивости и терпения. Однако дело началось так: какой-то приехавший сюда француз объявил, что будет легчайшими способами учить по-гречески. Крылов, который жил об дверь с Гнедичем, приходит к последнему и сказывает, что его подговаривает генерал-майор Орлов учиться вместе. "Хорошо, - возразил Гнедич, - купи же себе Библию, да пусть она лежит у тебя в ящике, авось выучишься!" - "И полно! будто уж я так ленив!" Этим разговор кончился и уже никогда не возобновлялся (...) Проходит два года. Гнедич и Крылов обедали раз у начальника библиотеки, Оленина. (...) ... входит Оленин с тремя фолиантами. "Вот вы, Иван Андреевич, спорили со мной, - говорит он Крылову, - что такое-то слово имеет одно только значение. Напротив, я нашел и другие". Подает ему "Илиаду". Крылов читает по-гречески и переводит. Гнедич думает, что это шалость, и рассказывает свою, как его просили выучиться по-английски и как он мистифировал приятелей, затвердив одну страницу. Развертывают Гомера в другом месте; Крылов читает и переводит. Гнедич смотрит на него большими глазами. "Пустое, все я не верю! Пожалуйте мне, - у вас Ксенофонт". Подают Крылову, он читает и переводит. Тогда уже Гнедич не мог не поверить, и все прежние стратажемы его соседа для него объяснились. Например, как он не пускал его в свой кабинет, извиняясь, что там не чисто (...), как покрывал своею расходного книгою греческие увражи и пр. Крылов и Гнедич пошли наконец к себе и тут всю ночь напролет рассуждали об этом трудном языке и о том, как успел Крылов в два года ому выучиться".

Лобанов о том же эпизоде: "К изучению языков он имел необыкновенную способность. Изучение французского и немецкого языка начато было в детстве, еще в родительском доме; но первого он не любил, а в последнем усилился чтением. Итальянскому языку научился он в молодости сам собою; английскому уже на 53-м году, читая с одною почтенною дамою, англичанкою. [Добавим, что он в юности узнал и латынь, но ее терпеть не мог - А.Н.]. На 50-м году жизни вдруг припала охота прочитать в подлиннике греческих писателей. Об этом завязался разговор; Гнедич возражал, что в 50 лет это трудно и поздно. Крылов утверждал, что никогда не поздно тому, у кого есть твердая на то воля (...) купил полное собрание греческих классиков и всех прочел. Это продолжалось два года, он глубоко изучил древний греческий, и никто не был участником его тайны. Однажды, сидя в кабинете А. Н. Оленина и говоря с ним об "Илиаде" Гомера, Гнедич сказал, что он затрудняется в уразумении точного смысла одного стиха, развернул поэму и прочел его. Иван Андреевич подошел и сказал: я понимаю этот стих вот так, и перевел его. Гнедич, живший с ним на одной лестнице, вседневно видавшийся с ним, изумился; но почитая это мистификациею проказливого своего соседа, сказал: "Полноте морочить нас, Иван Андреевич, вы случайно затвердили этот стих да и щеголяете им! - И, развернув "Илиаду" наудачу: - Ну вот, извольте-ко это перевести". Крылов, прочитавши и эти стихи Гомера, свободно и верно перевел их. Тогда уже изумление Гнедича дошло до высочайшей степени; (...) он упал пред ним на колени, потом бросился на шею, обнимал, целовал его в исступлении пламенной души своей".

***

Здесь надо прибавить, что Крылов с начала 1810-х, если не ранее, жил в фактическом гражданском браке со своею домоправительницей, нам известной только по имени (Феня, то есть Аграфена), и имел от нее дочь Александру (род. 1814 или 1815), вышедшую за чиновника Калистрата Савельева, относившегося к ней и после смерти тестя очень хорошо. Разумеется, формально она была дочь Фени неизвестно от кого, а Крылов заявлял себя лишь как ее крестный отец и затем опекун. Феня умерла еще, видимо, до середины 30-х годов: в воспоминаниях ее внуков и об эпизодах с участием ее внуков присутствуют Крылов и Александра, но не Феня.

Пожалуй, только Крылов мог достичь того, чтобы жить со своей кухаркой, иметь от нее ребенка, воспитывать этого ребенка, продолжать это тридцать лет кряду - и не вызвать ни малейшей тени посмеяний по этому поводу (и быть принятым у императора и его матери в малом кругу). Он сам крепко выстроил и внушил обществу ту схему, по которой по его поводу можно было посмеиваться - и в этой схеме места ничему такому не находилось, а родить новую схему усмешек над Крыловым, альтернативную той, которую им исподволь навязал сам Крылов, люди уже были не в состоянии, - не на того напали.

Так вот, Княжевич между тем продолжает свою историю о греческом языке и Крылове так:
"Замечательно, что он свою Фенюшку выучил узнавать греческих авторов, может быть по тому, что они, от времени, а больше от неопрятности были, каждый отличительно от другого, испачканы и засалены. "Подай мне Ксенофонта, "Илиаду", "Одиссею" Гомера", - говорил он Фенюшке, и она подавала безошибочно".

Чего только не придумает человек, чтобы не поехать на картошку! Почему-то Княжевичу не пришло в голову самое элементарное объяснение: Крылов обучил Феню греческой азбуке (и русской, если она и так не умела) - можно подумать, это такой уж великий труд! То, что они это скрывали - прекрасно встраивается в тот же ряд, что и молчание Крылова о том, как он сам учится греческому или жонглированию шариками. Только здесь никто ничего и не открыл - потому что Крылов, обучающий свою кухарку греческому алфавиту, - это опять-таки было не то, чем, по замыслу самого Крылова, общество могло бы растешиться на его счет. Крылов для этого ему приготовил другие фигуры из пальцев.