March 28th, 2015

Кратчайшее изложение наполеоновских войн от автора

Кратчайшее изложение наполеоновских войн от автора

Два разных высказывания Наполеона у нас цитировали, по Монтолону, как единое высказывание Михневич и Тарле; оно стояло в таком виде в изданиях Монтолона 1840-х гг. (в частности, в самом развернутом английском 1846-1847 гг.). Однако еще раньше этот же текст появился в труде барона Фэна (Agathon Fain. Manuscrit de mil huit cent treize /1813. Vol.2, edd. 1824 и 1825, в обоих - p.27-28, not.1), но он там приводил его как сообщенные встык два _разных_ высказывания Наполеона, одно со ссылкой на Memoires de Napoleon (Montholon), t. II, p. 11, второе - со ссылкой на Лас-Каза, Memorial de St. Helene, только по-разному в разных изданиях (в изд. Фэна 1824 г. - vol. II p. 28 f., в изд. Фэна 1825 г. - vol. III p. 128 f. ), годов и городов издания он, естественно, не указывал - и ни в одном доступном издании, подходящем под эти названия, я ничего похожего на любых страницах любых томов с такими или хотя бы отдаленно похожими номерами не нашел. В общем, происхождение цитаты - дело не совсем ясное, однако она так точно отвечает реальности и взглядам Наполеона, что ее уверенно надо признать наполеоновской - вот ктО именно реально какие слова от него слышал, а кто себе это услышание приписал, надо прояснять дополнительно. Монтолон в 1840-х явно разукрасил и беллетризовал дело, так что цитирую слова Наполеона по Фэну. Нас интересует второе из приведенных им высказываний. Если изложить суть, то Наполеон имеет в виду, что ему раз за разом приходилось играть в русскую рулетку, и в 1813 он просто это повторил в очередной раз, и был совершенно прав: если бы он был более осторожен, было бы еще меньше шансов на успех, и так не особенно обнадеживающих.

Цитирую этот текст полностью по Фэну (оригинал см. https://archive.org/details/manuscritdemilh00goog , p. 27-28):

"Во время кампании 1805 г. вся Пруссия была готова накинуться на меня, я был скован в глубине Моравии, отступление в Германию было невозможно - но я победил при Аустерлице [отметим, что тогда в общей сложности у коалиции было примерно 270 тыс. против 200 тыс. Наполеона, из них на главном ТВД у Наполеона могло быть сосредоточено тыс. 70-90, а у союзников - под 200 тыс., и вдобавок к этому ожидалось вступление в дело примерно 160 тыс. пруссаков - все на том же центральном ТВД. В случае вступления Пруссии это было бы самое плохое положение, в которое Наполеон попадал за всю жизнь, хуже даже перегона Красное - Березина]. В 1806 г., когда я вступил в Тюрингенские теснины, Австрия изготовилась ринуться на мои сообщения, а Испания – вторгнуться через Пиренеи! Но я победил при Йене! В 1809 г., когда мне приходилось бороться на Дунае у границ Венгрии, Тироль восстал у меня в тылу, англичане приближались к Антверпену, и я еще должен был опасаться отпадения России; вся Пруссия готова была добавиться к моим бедам! Но я победил при Ваграме!"

Никакого авантюризма в этом, однако, не было. Следует добавить, что во всех этих случаях европейские державы нападали на Наполеона, а не он на них (как и вообще во всех случаях, кроме 1808 года в Испании и обмена тычками с Александром в 1810-1812: Александр приготовил первый удар на весну 1811, это стало известно, Наполеон выставил ультиматум - либо Александр после происшедшего накрепко приторачивается к его колеснице, либо он пойдет с ним воевать,- поскольку Александр уступать не собирался, то он воевать и пошел).

То, что сейчас будет отмечено, прекрасно известно специалистам и является трюизмом, к сожалению, очень мало известным неспециалистам, поскольку Наполеона потомки привыкли отделять от Революции и Революционных войн. В 1794-1797 Франция оружием и страхом перед ним поставила под свою власть в той или иной, но всегда основательной степени зарейнскую и прирейнскую Германию, Нидерланды, Голландию, Италию и Испанию (до Швейцарии руки не дошли) - все то, чего ей категорически не дали взять при Людовике XIV державы Европы. Практически все остальные сильные государства Европы ни при каких обстоятельствах не примирились бы добром с возникновением этой французской империи, будь она хоть трижды консервативной. И мало кто на их месте примирился бы. Как писал русский дипломат в 1699, "морские державы и Австрия готовятся к войне, чтоб француза не допустить до Гишпанского королевства, понеже он, то приобрев, всех их задавит". С тех пор желания допустить Францию до прочного контроля над всей Европой к западу от линии "восточная граница бассейна Рейна - Адриатика" у европейских держав стало не больше.

Франция еще до Наполеона схватила кус не по пасти, - она не могла спокойно владеть им без того, чтобы с этим смирились прочие европейские державцы, а тем не было никакого резона смиряться. В такую ситуацию попадали очень многие державы, примеры: Антиохи III и IV, которым надо было что-то делать с тем, что Рим не желал терпеть завоевания ими, соответственно, Эллады и Египта; Людовик XIV, с приобретением коим даже Нидерландов и земель до Рейна мириться никто не хотел; Швеция конца XVII в., с чьей циркумбалтийской империей не желали мириться все ее соседи; Фридрих II, за которым не хотели признавать того, что он урвал в 1740-х; Йозеф II, против которого в 1784-1785 готовы были подняться Франция, Голландия и почти вся Германия, если он попробовал бы поставить под контроль Баварию и Голландию; Екатерина II, которая побеждала во второй войне с турками в союзе с Йозефом - но допобеждалась до того, что весной 1791 ей, уже брошенной Австрией по смерти Йозефа, грозила война еще и со стороны Пруссии, Англии, Польши и (повторно!) Швеции, если она не оставит турок в покое; Бисмарк, который в 1875 хотел снова воевать с Францией и вывести ее из числа великих держав и узнал от Александра II, что тот этого не позволит и в этом случае будет воевать с Германией; Россия в 1878, когда Англия, не забывший ей 1875-го Бисмарк и Австро-Венгрия совершенно не хотели оставлять за Россией позиции, завоеванные ей и скрепленные Сан-Стефано; Япония в 1904, когда Российская империя не желала миром оставить за ней всю Корею, и Япония в 1941, когда США не собирались более терпеть японскую экспансию в Китае и Индокитае.

Во всех этих случаях у успешного завоевателя, который столкнулся с нежеланием преобладающих по совокупной силе соседей терпеть его успехи, вариантов очень немного. А именно:

а) отказаться без боя от части завоеванного и/или от попыток завоеваний. Это, конечно, с одной стороны, обидно, является потерей лица и вдобавок воспринимается как проявление слабости и может провоцировать к дальнейшему напору на уступившего, - но, с другой стороны, снимает тот самый перевес, который объединил всех или многих против данного особо успешного, и возвращает ситуацию к положению "все против всех", которое для него намного безопаснее, чем "все против выскочки".

б) идти на риск борьбы, но не уступать, и будь оно что будет.
б1) при этом стараться эту борьбу облегчать дипломатическими маневрами - стремлением разъединить супостатов, пользуясь противоречиями между ними, а совсем хорошо - кого-то из супостатов превратить в твердого младшего союзника, вместе с коим вы и будете дальше расширяться за счет остальных или в безопасности обладать достигнутыми уже приобретениями (Йозеф и Екатерина нашли таких союзников друг в друге).

Из приведенных выше примеров Антиох III, Людовик XIV, Карл XII, Фридрих II, Екатерина II в начале 1791 г., Япония в 1904 и 1941 - решились не уступать и при надобности воевать (оборонительно, превентивно или агрессивно - в данном случае значения уже не имело). Фридриху II, Екатерине II и Японии 1904 г. повезло - они либо побеждали, либо продержались до момента, когда вся конфигурация изменилась настолько, что их оставили в покое. Антиоху III, Людовику XIV, Карлу XII и Японии в 1940-х не повезло - то есть им не то что было невезение, но им не было какого-то особого везения. А без особого везения победить при имевшемся соотношении сил они не могли.

Антиох IV, Йозеф II в 1785, та же Екатерина в конце 1791 г. (когда на кону уже стояли меньшие уступки), Бисмарк в 1875, Россия в 1878 предпочли уступить и не навлекать на себя вооруженную борьбу.

Во Франции никаких колебаний не было ни до Наполеона, ни тем более у самого Наполеона, который (в отличие от подавляющего большинства населения) не примирился бы без большого военного разгрома с тем, что он оставляет Францию менее могущественной и обширной, чем ее принял.

Это автоматически предопределяло, что либо -
1) самое вероятное - Франции придется раз за разом драться против северных и восточных соседей, не желающих оставлять за ней ее сферу власти, до тех пор, пока расклад, наконец, не сложится так, что все главные соседи выступят одновременно - и тогда наступит конец (если только ее не вынесут и с меньшим превосходством сил. Собственно, Пруссия, Австрия, Россия и Англия впервые выступили против Франции все вчетвером именно в 1813 - и вот тогда она была побеждена. А до этого как-то складывалось так, что если уж три из них задействованы были, то четвертый отсутствовал). При этом имел место следующий парадокс: чем больше успехов имела бы Франция при отражении первых атак, тем больше тем самым росло бы неравновесие в ее пользу, а это, в свою очередь, побуждало бы все неотступнее всех остальных желать Франции сокрушения и вступаться в борьбу против нее. Пруссия с 1795 по 1804 год спокойно была в мире с Францией, но в 1805 пошла вступать в коалицию с Россией и Австрией, а в 1806 в союзе с Россией решилась атаковать Наполеона, поскольку могущество, набранное Францией в 1801-1804 стало для Пруссии слишком большим. Полководческие таланты Наполеона в этом смысле парадоксальным образом работали против Франции: будь она побита в 1807 или 1809, она бы, весьма возможно, сохранила границы 1801 г.

2) либо Франции удастся каким-то образом докрутиться до того, что остальные свыкнутся с ее новым положением и стерпят его и узаконят как составную часть нового равновесия, как это случилось с Фридрихом II. Наполеон надеялся на то, что именно это произошло в 1801-1803 гг., однако на самом деле противники Франции сделали тогда лишь передышку. Уже и в 1801 в лице Франции им надо было глотать намного больше, чем в лице Пруссии Фридриха, а с 1805 Франция совершенно превысила размер того, что они могли бы худо-бедно стерпеть.

3) либо Франции удастся привлечь на свою сторону кого-то из противников в качестве прочного союзника и младшего узуфруктуария их общих побед. Это вытащило бы Францию из положения, в которое она загнала себя победами 1794-1797. Получение такого союзника в лице России было идеей-фикс Наполеона с самого начала (= с 1799 г.), но натолкнулось на то, что Александр его тоже с самого начала смертно ненавидел - частью из тщеславия, а частью потому, что Наполеон воплощал все наиболее ненавистное тому, что Александр считал своими принципами (у Александра, свято веровавшего в то, что его идеал - конституционная мирная республика, участница благонравного концерта добродетельных держав, с негодованием отвращающаяся от заграбастывания во внешней политике, - удушитель уже имеющейся республики, узурпатор и активнейший деятель силовой экспансии не мог вызывать ничего, кроме исступленного отвращения. Отвращение это было тем более сильным, что в глубине души Александр сам рвался к тому, чтобы побольше покорить под нози, лишь бы это было добродетельно обставлено. Тут все было так же, как с его пресловутым отвращением к старому сатиру Кутузову: казалось бы, при его связях с Нарышкиной и пр., при его инцестуальных играх с вкн. Екатериной, - он должен был бы быть последним из тех, кто мог бы Кутузова осуждать за разврат. Однако осуждал тем сильнее).

4) Либо все сложится так, что Франции просто удастся всех побить силой, смирятся они или нет. Без такого руководителя, как Наполеон, эта опция и возникать не могла бы. При нем она становилась выигрышем в лотерею, но все же мыслимым. В 1812 он очередной раз сыграл очень рискованно - но не так рискованно, как кажется сейчас; ва-банк он пошел вовсе не тогда, а летом 1813 года, - и оба раза проиграл. Но это не было каким-то новым авантюризмом, это было автоматическим следствием из исходного выбора, который сделала еще Директория в 1798 и от которого Наполеон не отказывался вплоть до полного разгрома: не сдавать той сферы власти, что была добыта Францией в начатой ею же войне 1792-1797 гг., и не сдавать просто так того, что было добыто Францией по ходу отражения дальнейших попыток европейских держав у нее это отобрать и ввести ее в прежние рамки. И в ходе этой охраны добытого Франция оказывалась на краю большой пропасти не раз и не два: в 1799 оказалась, в 1805 оказалась, в 1806 оказалась, в 1809 оказалась, и всякий раз Наполеон выкручивался - и летом 1813 оказалась, но уж тут он не выкрутился, поскольку тут и пошла на него сила бОльшая, чем когда-либо ранее.

С Фридрихом случилось чудо: Елизавету сменил Петр III. С Японией в 1905 случилось чудо: в России случилась революция и воевать она больше не могла. Екатерина проскочила в игольное ушко в 1791 г.: прусский Фридрих-Вильгельм II оказался трусоват и хотел хапать только наверняка, будь он рисковым в дядю - Россия вступила бы в смертельную схватку с неизвестным исходом. Наполеон в 1813 не проскочил, хотя у Фридриха II положение было намного гибельнее.

Те, кому кажется, что Наполеон был как-то особенно безрассуден и авантюристичен, считают так просто в силу исключительных масштабов того, что его трудами стояло на кону. На самом деле его поведение - далеко не исключение, и когда при таком поведении везет, - соответствующий правитель разом получается мудрым и предусмотрительным, если, конечно, это не такой совсем уж яркий и однозначный пример, как Фридрих II. Мудрое руководство времен Мэйдзи принято противопоставлять берсеркам-камикадзе времен Сёва, а ведь действовали они совершенно одинаково и с сопоставимой безнадежностью перспектив. А Йозеф II и Екатерина зимой 1790/91 и одна Екатерина весной 1791 готовы были идти на борьбу более рискованную, чем Наполеон в 1812, и ненамного менее рискованную, чем Наполеон летом 1813. Просто когда проскочило - то историческая традиция обычно не запоминает, сквозь ЧТО проскочили. Нужно положение Фридриха II в конце 1761, чтобы запомнила.