March 20th, 2015

Фельдмаршал Кутузов удручает адмирала Шишкова

Фельдмаршал Кутузов удручает своим непатриётизмом адмирала Шишкова
(Собственно, даже не удручает, а троллит. И именно непатриётизмом. Не-патриотизмом он троллить не мог - не имел в распоряжении запасов такового. Я, конечно, не о патриотизме в рф-тм-понимании).

Министерство образования хочет в ЕГЭ ввести обязательную сдачу иностранного языка, а в школьную программу – второй обязательный иностранный язык. Получается, что наша система образования заточена под изучение иностранного языка. И как мы хотим в таких условиях сохранить наши традиции? - И. Яровая

Из записок адмирала Шишкова (1870, т.1, с.176 слл.). Речь идет о беседах, которые он имел с Кутузовым в Польше в начале февраля 1813 г.

...Я не могу удержаться, чтоб не поместить здесь некоторого весьма неприятного для меня происшествия. Однажды случилось мне разговаривать с почтенным в прочем, но приверженным к иностранным нравам и обрядам вельможею [из переписки Шишкова с женой еще в XIX в. выяснилось, что речь идет о Мих. Илл. Кутузове], который, может быть, слишком разгоряченный моими ему прекословиями, хотел меня уверить, что если мы бросим Французский язык, перестанем отдавать детей наших на воспитание им и прогоним от себя театральные Французские зрелища, то впадем в прежнюю неуклюжесть и невежество. Вскоре после сего сей самый вельможа - я из уважения не хочу назвать его по имени - за столом у государя стал тож самое утверждать, ходатайствуя за Французский театр, чтоб, невзирая на военные обстоятельства, позволить ему в Петербурге - для чего уже и не на пепле сожженной Москвы?! - продолжаться по-прежнему [18.11.1812 Александр своим указом распустил Франц. театр в СПб как непатриотическое в условиях войны явление; как видно, ему долго это не приходило в голову], приводя в доказательство сей необходимой надобности то, что спектакель их в совершенстве, что мы давно привыкли им услаждаться и что русские наши актеры никогда не могут сравниться с Французскими. Признаюсь, что в это время вся моя внутренность кипела от досады, а особливо примечая, что государь не противоречил ему и, казалось, во многом с ним соглашался [восстановил он Французский театр в СПб, однако ж, только в 1819 г.]. Я молчал, не смея вмешаться в их речи и чувствуя, что не мог открыть рта с тем спокойствием и равнодушием, каких царское присутствие и образ мыслей его требовали. Долго разговор сей не выходил из моей памяти. Душа моя отвращалась от подобных мыслей, и мне казалось, что если бы она заражена была ими, то бы я вырвал ее из самого себя. Как! - думал я, - это перед русским царем говорил тот, кто сам рожден от русского отца, дворянина посредственного состояния, воспитан дома без чужеземных дядек, одарен разумом, приобрел познания, достиг сам собою до высокого сана и при всем этом думает, что Россия без французского воспитания и спектакелей их не может быть просвещенною! Утверждая, что русские актеры, или по-нашему лицедеи, не могут никогда сравниться с Французскими, не знаю почему не утверждать того же о русских живописцах, ваятелях, зодчих, судиях, полководцах и проч. и проч. Вот, - продолжал я размышлять, как сильно предрассудки действуют над нами и, всосанные, так сказать, с молоком, приучают нас не чувствовать, что мы таким образом мыслей презираем или по крайней мере уничижаем себя и народ свой! Как! я сам собою ничто? не имею и не могу иметь в себе иного достоинства, как только то, которое вложит в меня Французский выходец, или учитель, или писатель, или актер? Без них я пропал? буду невежа, варвар? Возможно ли так низко о себе мыслить! Между тем однакож многие из нас так думают... .... ... ... Как ни велико зло сие, но оно становится еще больше потрясением коренных наших добродетелей, как-то: гостеприимства, родственных связей, уважения к престарелым летам, воздержания от роскоши, верности к престолу и благоговения к православной нашей вере. Какому благонравию и благочестию научимся мы от тех, которые Божественные наши храмы, долженствовавшие по единству веры быть и для них священными, превращали в свои конюшни, ругались над мощами святых, разрывали для грабежа могилы умерших и осквернились такими поступками, какими и Татары, во время нашествия своего, никогда себя не обесчестили. Может быть, приверженный к Французам Русский, читая сие, обвинит меня ненавистью к ним; но он сделает несправедливое обо мне заключение. Я во всяком народе уважаю благомыслящих людей; но что ж, судя вообще, об них могу иное сказать, как не то, что сами дела их говорят?... ... Я прибавлю еще к сему, что если после всего, что с нами было, привязанность наша к сему народу не ослабеет, то уже я и вычислить не могу, до какой степени простираться будет нравственное наше рабство [под означеннное высказывание полностью подпадает давешний вельможа: в нем не ослабела]. Но Бог велик и милостив! я надеюсь... ... ... "

Оговорим несколько моментов: Шишкову было все это тем более досадно, что говорил это не петиметр и шаркун, а человек, беззаветная приверженность коего к отечеству запечатлелась уже двумя смертельными обыкновенно - но, чудом, не тут - ранами, не говоря обо всем прочем. Шишков не делает того соображения, что Кутузов никак не мог иметь указанное мнение как предрассудок, впитанный "с молоком", уже потому, что, - как сам же Шишков тут и пишет, - рос без всяких заграничных дядек в семьей среднего дворянина, который и в голове не имел таких дядек заводить, - какое уж тут "с молоком"... На пепле сожженной Москвы Кутузов не мог бы просить воссоздавать Фр. театр уже и по той банальной причине, что в выжженном городе вообще театру делать нечего; кощунственность его предложения Шишкова так потрясла, что он не взял в толк этого простого обстоятельства. Весь пассаж Шишкова до известной степени перекликается по содержанию с совершенно независимым впечатлением Вильсона, писавшего в разных текстах: "Он [Кутузов] провел некоторое время в Париже и имел склонность к французам [cр. Шишкова: "приверженный к иностранным нравам и обрядам"]; при всем его недоверии к Наполеону, тем не менее, нельзя сказать, чтобы он относился к нему с враждебностью [что известно и их разговора его с Михайловским-Данилевским, и не только, http://wiradhe.livejournal.com/6877.html, http://wyradhe.livejournal.com/164383.html ]... Он просто старый прожженный мошенник, ненавидящий все английское и бесчестно предпочитающий независимому союзу с нами раболепие перед правящими Францией канальями... Нет сомнения, что фельмаршал весьма расположен к ухаживанию за неприятелем – французские комплименты очень ему нравятся [см. выше историю с Данилевским - и точно, нравились], и он уважает сих хищников, пришедших с тем, чтоб отторгнуть от России Польшу, произвести в самой России революцию и взбунтовать донцов".

Далее: "...если мы бросим Французский язык, перестанем отдавать детей наших на воспитание им и прогоним от себя театральные Французские зрелища, то впадем в прежнюю неуклюжесть и невежество". Кутузов, как видим, находил, что в прошлом имела место некая отсталость ("невежество и неуклюжесть"), от коей, позаимствовавшись и продолжая заимствоваться вещами, изложенными на французском языке, и ранее избавились, и впредь оно для вящего развития смысле полезно (естественно, не французский язык должен был ему представляться таким ценным не сам по себе, - чем это он грамматически лучше русского? - а постольку, поскольку владение им дает доступ к французским текстам. Что же это во французских текстах можно найти такого, без доступа к чему впадешь в невежество и неуклюжесть, - то есть в русских текстах пока аналогов этому чему-то нет, утрата доступа к французским оказалась бы невосполнимой потерей этого чего-то? Что такого "анти-невежественного" существовало на французском, чего не существовало на русском? Только две вещи могут тут прийти в голову: изящная литература, тогда более гибкая и богатая по темам, подходам и знаменитым произведениям во Франции, чем в России, и идеи Просвещения насчет прав и свобод, - всякие Вольтеры и Монтескье, - каковым идеям Кутузов, как мы знаем независимо и в самом деле был весьма привержен, и именно противопоставляя их старине, - привержен настолько, что эти его чувства с силой прорвались в письме к Сиверсу, разбиравшемуся нами ранее, хотя такие прорывы вообще были у него, исключительно скрытного человека, редчайшими).

И последние замечания. Отметим сам прием - нарочито при Шишкове завести разговор с царем на тему, про которую Кутузову было заранее известно, что она Шишкова достает до белого каления, а царя - нет, так что Шишкову ничего не останется, кроме как сидеть и молчать при сем случае, - не станет же он с горячностью высказывать мнение, морально уничижающее мнение царя! А между тем самому-то Кутузову, наедине, Шишков недавно еще как возражал... Выйдет, что горячий патриот (а) прижимает уши и молчит о своем патриотизме при царе, чтобы не навлечь на себя его неудовольствие, и потому (б) принужден еще и молча слушать, как Кутузов произносит заведомо для него, Кутузова, возмущающие Шишкова речи. Постановка Кутузовым этой мизансцены - очевидно продуманный акт двойного троллинга в адрес Шишкова.

А разыграл Кутузов с Шишковым такую штуку только тогда, когда Шишков давно уже был совершенно бесполезен ему как возможный союзник по попыткам уговорить Александра не идти воевать с Наполеоном в Европу, а покончить миром на границе. Солидарность по этому вопросу Шишков с Кутузовым установили в декабре - но все это уже быльем поросло, Заграничный поход был уже давно предписан и начат царем. Кстати, сам Шишков тогда тоже не осмелился говорить с Александром на эту тему, хотя был статс-секретарем при императоре и ему доверялось писать царские манифесты. Шишков лишь уговаривал _Кутузова_ поактивнее уговаривать царя не продолжать войну (эти уговоры Кутузов и так уже вел), но своими силами к царю не подступался. Сдается, что этот момент отозвался на том, какую именно мизансцену устроил Кутузов Шишкову с этим разговором про театр при царе - ведь тут все держалось именно на том, что Шишков не решится выдвигать при царе возражения, рискующие оказаться противостоящими мнению самого царя.

Все это было совершенно в духе Кутузова.