March 2nd, 2015

Екатерина Цимбаева, "Крылов", реклама

Екатерина Цимбаева, "Крылов", реклама

Е. Цимбаева, автор блестящей, по-моему, биографии Грибоедова, недавно выпустила в малой серии ЖЗЛ биографию Крылова.
http://www.ozon.ru/context/detail/id/27723891/

После М.Гордина (не путать с братом, Я.Гординым) писать биографию Крылова - задача дерзкая. Работу Е.Цимбаевой я бы без колебаний всемерно рекомендовал тем, кто уже и так знает и любит Крылова. И не рекомендовал бы тем, кто захотел бы впервые сколько-нибудь подробно с ним познакомиться.
Представим себе съемку медведя гризли издалека, в сумерки, сквозь туман и дождь. Профессиональную съемку, сделанную оператором-анималистом и охотником, отлично знающим природу и обладающим художественным даром.
Тот, кто уже хорошо себе представляет гризли, - для него такая съемка будет очень ценным подарком. То, что гризли там не виден четко, для него будет не помехой, а художественным средством. Фильм будет для него напоминанием, и то, что там многое осталось не видно ясно, а лишь обозначено или представлено краюшком, следом или тенью следа, только обогатит его восприятие. Во многом мощь гризли ощутится еще сильнее и глубже оттого, что он окажется расплывчатой огромной тенью в тумане.

Но если этот же фильм смотрит человек, ничего не знающий о гризли, или человек, для которого что Винни-Пух, что гризли - одинаково "медведи", мишки из детской книжки с наклейками -
то он увидит просто неясное расплывчатое пятно и ничего о гризли для себя не вынесет, - ему просто не с чем будет соотносить, не к чему будет подключать то, что он увидит.

При этом, если данный гризли всю жизнь и сам любил уходить от всех в дождь и туман, чтобы его было похуже видно, и сделал это с какого-то момента главным правилом своей жизни, - то обсуждаемый фильм приобретет дополнительное измерение. Он перекликается с нравом самого гризли и знай он об этом фильме - он, возможно, и усмехнулся бы от удовольствия, что тот, кто его снимает, так же не стал показывать его четко, как и сам гризли не желал открываться окружающему миру.

В обсуждаемой биографии сами обстоятельства жизни Крылова изложены достаточно полно, но очень бегло и, главное, без выделения и разъяснения многих принципиальных моментов (что есть как раз у М.Гордина). Есть открытия и наблюдения, которые поданы так, что читатель не заметит, что это авторские открытия и наблюдения. Но главное - последовательно не изложено, не названо, не разъяснено во всем своем значении, а лишь краюшком обозначено (причем сквозь такую светло-матовую пелену, что читатель, не знающий дела заранее, даже не заметит, что тут что-то обозначено и что тут было что обозначать, и не поймет значения того, о чем идет речь) то, что, вообще говоря, для уяснения Крылова - то есть для понимания того, что сам-то Крылов с начала 1790-х решился никому явно не исповедовать! - главное.

А именно, - его нравственные, политические, религиозные и исторические взгляды и восприятие окружающего мира. Тексты, в которых они отразились яснее всего, или дающие ключ к пониманию других текстов, в которых они отразились уже очень неявно, - Крылов не публиковал вообще или публиковал так, что никто этого не замечал. "Послание о пользе страстей" напечатано в 1808 г. под литерой "К.", лет через 10 с лишним после написания, "Письмо о пользе желаний" напечатано впервые через три года после смерти Крылова (через 50 лет после написания), Ода "Уединение" - тоже (тоже через 50 лет), "Ода, выбранная из псалма 93-го" - тоже, "Подщипа" - в 1859 за границей, и только в 1871 на родине, подцензурно - не прошло и 80 лет после написания!

С намного меньшей, но сопоставимой степенью скрытности написана обсуждаемая биография. Ожесточенные, злоупорные, яростные, враждебные любой мифологии и иллюзии, исполненные исключительного презрения к порядкам и воззрениям его времени (и, разом, к любой утопии и революционаризму) разум, человеколюбие, верность человеческим основам общежития и соответствующие общественные и пр. взгляды Крылова (речь идет о том, каким он стал в середине 1790-х, когда окончательно сформировался - ему было около 25 лет, с тех пор он уже не менялся) из этой биографии читателю не видны, если он и сам об этом не знает. Хотя очень многие факты, на которых все это сказалось, в биографии описаны.

Например, Е.Цимбаева отмечает, и не раз, что молодой Крылов осуждал Екатерину, оказался близок к "партии наследника-Павла", и жена Павла, Марья Федоровна, поэтому на всю свою дальнейшую жизнь запомнила его по-хорошему и к нему благоволила. Все так. Но вот что в книге не разъяснено - это то, что по сравнению с противостоянием партии наследника и партии императрицы нынешние перекоряния "оппозиции" и "власти" - детская игра в крысу, и что Крылов по доброй воле замешался в дела такого накала, до какого политика в России доходила редко, и участники которого заранее подписывались на готовность к такому повороту событий, при котором дело пошло бы об их голове (один участник в итоге получил 15 лет вместо смертной казни, которой, по мнению власти, подлежал бы, если бы не милосердие ее, власти; и трудно было бы с этим спорить). Не сказано и то, а что же именно вкладывалось в это противостояние разными его участниками, и что именно там забыл Крылов.

Или вот описан замечательный эпизод, как в старости Крылова в кругу лиц из высшего общества, где и он был принят, зашел спор о том, хорошо ли поступил Петр I, основав Петербург. Петр I в
официальной идеологии петербургской империи занимал в точности ту же роль, что Ленин - в советской, и когда Пушкин простер свою объективность и сострадание до того, что, признавая полную правоту деяний Петра, представил в "Медном всаднике" также и то, что стоило бы отдать долг жалости и тем, кого Петр - разумеется, совершенно оправданно - принес в жертву этим самым деяниям, и ему причитается за оные честь и хвала, а им - сожаление о том, что пришлось ими пожертвовать,
- то и тут в обществе немало остервенились за такое наведение пятен на солнце и неуместное в принципе упоминание жертв.

А Грибоедова в 1826 всерьез, как о крамоле, допрашивали в Следств. комиссии по делу декабристов, почему это он, Грибоедов, хулил и позорил Петра I (характерно, что он хулил и позорил, что, впрочем, неудивительно в свете набросков его драмы "1812 год"), и он насилу отговорился тем, что люди, мол, не так поняли его шутливые прибранки. "На допросе в Комиссии один из членов ставил ему в вину, что он хулил и позорил словами Петра Великого.— Грибоедов отвечал: «Правда, я ругаю его через день, всякий раз что бреюсь»".

Еще много времени оставалось до того, как Щербина напишет в 1859 "Нет, не змия Всадник медный Растоптал, стремясь вперёд, — Растоптал народ наш бедный, Растоптал простой народ", Николай II скажет, и то тихо и стеснительно [и имея в виду не столько жертвы частных лиц, - хотя и их тоже, - сколько трудности для казны и государства]: "А ваш Петр Великий, возымев такую фантазию [перенос столицы на другой край страны], неминуемо провел бы ее в жизнь, невзирая на все политические и финансовые трудности. Было бы для России хорошо или нет, - это другой вопрос", Леонид Леонов включит Петра I в троицу главных погубителей России (наряду с Иваном IV и Сталиным - Ленин не попал просто в силу краткости правления и меньшей концентрации власти), а востоковед И.М. Дьяконов напишет в стол в 78-м: "И останется Ленин до века великим, Как великим до века остался Петр, И ни пуля в затылок, ни вдовьи клики – Все не в счет, все не в счет, все не в счет, все не в счет" (и чуть далее: Все оплатится словом кимвальным «свобода» И высоким забором: там кто-то жрет). Да и тут все они будут маргиналами.

Разговоры о том, правильно ли было со стороны Петра строить Петербург, танцевали, в общем, вокруг этой тематики и позволяли обозначить претензии к чудотворному строителю политически невинным образом - может же, в конце концов, великий человек сделать что-то технически не совсем правильно! И вот - печатает Н.М. Колмаков в 1865 г. и передает в своей биографии Е. Цимбаева - "Во время обеда, в котором участвовал Иван Андреевич, посетители графини вели разговор о том, хорошо ли сделал император Петр Великий, что основал Петербург, и не станет ли город этот, при дальнейшем своем существовании, вопреки желанию своего основателя , подвигаться постройками далее вверх по реке Неве. Спор был довольно жаркий и, разумеется, как всегда при споре, одни были одного мнения, а другие другого. Иван Андреевич все время молчал и усердно трудился над своей кулебякой".

Легко понять, что из-за вопроса о том, не расширится ли СПБ на юго-восток, вопреки желанию основателя, жаркого спора около 1840 г. быть не может. Жарко спорить на эту тему могли бы разве что инженеры и градостроители в 1703, да и то из любви к искусству. Ясно, что жаркость спора и сам его факт означали, что в действительности спорившие горячились не о том, верно ли предвидел Петр I распространение городской застройки; говорили ли они только об этом, желая выразить отношение к иному, или и говорили попрямее, и только Колмаков в 1865 подцензурно не мог напечатать об этом всё, - неважно.

"Графиня Софья Владимировна, как бы желая вовлечь его [Крылова] в разговор, выразила ему свое удивление о том, что такой важный предмет, как постройка Петербурга, подвергается с давнего времени столь разнообразным и многосторонним толкам".

Тут уж точно разумелся не вопрос о продвижении городской черты на восток. Едва ли самое смелое воображение представит себе "столь разнообразные и многосторонние толки" об этом вопросе.

"— Ничего тут нет удивительного, возразил совершенно спокойно Иван Андреевич, и чтобы доказать вам, что я говорю истину, прошу вас, графиня, сказать, какого цвета кажется вот эта грань, - спросил он, указывая на одну из граней люстры, висевшей над столом.— Оранжевого, отвечала графиня.—А вам, спросил Иван Андреевич гостя, сидевшего с левой стороны графини. — Зеленоватый, отвечал последний. А вам, продолжал Иван Андреевич, указывая на гостя, сидевшего направо от графини. — Фиолетовый. А мне, заключил он, синей.

Все умолкли. Удивление выразилось на лицах гостей, потом все засмеялись. - Все зависит от того, сказал Иван Андреевич, принимаясь снова за кулебяку, что все мы, хотя и смотрим на один и тот же предмет, да глядим-то с разных сторон.
После сего разговор о Петербурге не продолжался".

Если брать все сказанное дословно, то подивиться можно слабоумию собрания. Почтенный писатель на пальцах объясняет публике, спорящей о градостроительных вопросах, что на любой предмет можно смотреть с разных сторон, откуда и разница в оценках, - и этим пресекает разговор!

На самом деле все, конечно, ясно. На деяния Петра официально можно было смотреть только с одной стороны, и видеть при этом полагалось строго одно и то же, так что реплика Крылова имела совершенно прозрачный смысл, отлично дошедший до присутствующих (отчего они и умолкли). Ну примерно как если бы кто-то году в 1955-м сказал нечто вроде как банальное и невинное, но смысл имеющее тот, что ежели смотреть на Советскую власть с точки зрения марксизма-ленинизма, то выйдет одно, а ведь на нее можно и с других точек зрения посмотреть, и ежели смотреть, например, с точки зрения охраны собственности, безопасности, свобод и благосостояния граждан, так оно, пожалуй, и выйдет другое. Что тут дальше-то говорить? Либо открыто обнаруживать коренные этико-политические разногласия по поводу Советской власти, либо затыкаться. А вот возможность и дальше спорить под маской разногласий по градостроительным тонкостям оказывается основательно такой репликой подорвана.

Что именно Крылов думал о Петре, выясняется независимо - из сопоставления "Лягушек, просящих царя" и "Подщипы (Трумфа)", см. http://wyradhe.livejournal.com/348671.html

Механический солдафон и тиран-насильник Трумф, выведенный в "Подщипе", сам-то по себе мог бы восприниматься как пародия лично на Павла I. Но то, что единственной альтернативой Трумфу там является не кто-нибудь, а патриархально-лениво-вяло-паразитарно-дураковато-равнодушный к людям, но не стремящийся их специально донимать царь Вакула, делает Трумфа не Павлом, а воплощением Петербургской империи (т.е. прежде всего ее основателя) в ее противопоставлении Московскому царству, а разом и дает понять отношение Крылова к тому и другому. Кстати, Трумф выражается на ломанейшем немецко-русском наречии. Павел I в любви к иностранным словам незаметен - его иностранным языком был французский, а не немецкий, и он даже хотел державной волей немного почистить русский язык от заимствований и недавно введенных калек (иногда, впрочем, и предписывая вместо русского слова французское, в частности, он считал, что уж лучше прямо иностранное слово, чем калька - чтоб не было чуждых языку гибридов. П.П. Каратыгин: " Павел I... обратил внимание на очистку русского языка от иностранных слов, напоминавших недавний переворот во Франции, или наоборот — вводил в употребление новые иностранные слова, взамен русских. Так, например, в донесениях на высочайшее имя следовало писать: вместо «степень» — класс, «стража» — караул, «отряд» — деташемент, «общество»—собрание, «гражданин»—купец, или мещанин"; тж.: вместо исполнение, объявление, действие, врач, пособие, обозреть он приказал писать: экзекуция, публикация, акция, лекарь, вспоможение, осмотреть). А вот массовое набивание русского языка немецкими словами при Петре и самим Петром - дело общеизвестное.

Сопоставление с "Лягушками, просящими царя", ставит все точки над i, поскольку из этой басни твердо выясняется, что лучшим строем в истории России Крылов считал то, что представлялось ему вечевым народоправством (при князьях, конечно), Московское царство считал явлением сильно похуже, а Петербургскую империю - наихудшим, совсем уж далеко зашедшим тиранством и паразитаризмом, ломающим людей через колено и изнуряющим их ради государственных и панских фантазий и парадизов, и при этом лезущим во все и всех донимающим. Бьют и плакать не велят.
"Царь этот не чурбан, совсем иного нраву; Не любит баловать народа своего; Он виноватых ест: а на суде его Нет правых никого; Зато уж у него, Что завтрак, что обед, что ужин, то расправа. На жителей болот Приходит черный год. В Лягушках каждый день великий недочет.
С утра до вечера их Царь по царству ходит И всякого, кого ни встретит он, Тотчас засудит и - проглотит. Вот пуще прежнего и кваканье и стон,... Что нынешний их Царь глотает их, как мух;
Что даже им нельзя (как это ни ужасно!) и носа выставить, ни квакнуть безопасно; Что, наконец, их Царь тошнее им засух". То, что речь идет именно о строе, введенном Петром, твердо следует из текста басни (повторюсь: см. http://wyradhe.livejournal.com/348671.html ).

Обо всем этом в обсуждаемой биографии не сказано. А вот про сам разговор о Петербурге - процитировано.
Кто хочет - задумайся, а что же это Иван Андреевич вроде как показывает пальцами козу рогатую умным людям, как младенцам, а все умолкают от такой мудрости.
А кто хочет - спокойно читай и пропускай без внимания. Чудачит Иван Андреевич, а публика просто так прервала разговор.
А в начале биографии Е. Цимбаева прямо говорит, что избрала особый художественный прием: "все изложенное ведется через восприятие, точнее, через воспоминания героя".
Ну а то, что герой был скупенек и скрытен на воспоминания - об этом уж в биографии говорится ясно и много.

Герою бы, наверное, понравилось. Что он носил маску - об этом сказано очень подробно и прямо. В этом героя разоблачили. Но он бы не обиделся: в конце концов, не обманешь же потомство на 200 лет вперед. А вот что у него было под маской - у Е.Цимбаевой не разъяснено, только иногда чуть намечено.
Возможно, это Крылову бы понравилось. Кто знает этого гризли, тот на каждой странице все увидит и лишний раз припомнит и оценит и сквозь дождь. А кто не знает - тому и останется "дедушка Крылов".

Если он не удивится, конечно, - а что ж это оно такое большое и быстрое по временам мерещится сквозь туман. И зубы вроде мелькнули какие-то такие, что явно не сродни Винни-Пуху.