January 16th, 2014

Ловкость рук и достаточное мошенство в "Смерти пионерки" Багрицкого + "первобытное мышление"

Ловкость рук и достаточное мошенство в "Смерти пионерки" Багрицкого + "первобытное мышление"

Об этом наверняка уже писали многие и здесь это тоже всплывало в комментариях - но это так характерно, что стоит отдельной выноски.

В "Смерти пионерки" ( текст на всякий случай, напр.: http://www.stihi-rus.ru/1/Bagrickiy/37.htm ) Багрицкий старается вгрузить в голову читателя классическую агиографическую ситуацию: к адепту (в данном случае пионерке) обращаются с искушением под угрозой смерти: "Отрекись от своего бога, помолись нашему богу, или умрешь; если же помолишься нашему богу, останешься жив!" - но адепт отказывается наотрез, свидетельствует лишний раз верность своему богу и умирает.

В "Смерти..." эту дилемму излагает мать: "Если не наденешь крестик, то непременно умрешь, а он наверняка поможет; я знаю, что если ты наденешь крестик, то тем самым изменишь своей вере, но уж сделай это, чтобы выжить". При этом мать ее искушает, как положено, не единожды (но и не три классических раза, а два: один раз - благами имеющейся семьи и единством с ней, матерью, другой раз - благами будущей семьи Вали с ее будущим мужем. Так сказать, сначала богатством, потом любовью. Первый раз: "- Валенька, Валюша! Тягостно в избе. Я крестильный крестик Принесла тебе. Все хозяйство брошено, Не поправишь враз, Грязь не по-хорошему В горницах у нас. Куры не закрыты, Свиньи без корыта; И мычит корова С голоду сердито. Не противься ж, Валенька, Он тебя не съест, Золоченый, маленький, Твой крестильный крест". Второй раз: " - Я ль не собирала Для тебя добро? Шелковые платья, Мех да серебро, Я ли не копила, Ночи не спала, Все коров доила, Птицу стерегла,- Чтоб было приданое, Крепкое, недраное, Чтоб фата к лицу - Как пойдешь к венцу! Не противься ж, Валенька! Он тебя не съест, Золоченый, маленький, Твой крестильный крест").

Но Валя отказывается, в последний раз свидетельствует свою веру ("В прозелень лужайки Капли как польют! Валя в синей майке Отдает салют. Тихо подымается, Призрачно-легка, над больничной койкой Детская рука. "Я всегда готова!" - Слышится окрест. На плетеный коврик Упадает крест") - и умирает.

Дело, однако, в том, что для самой Вали никакого выбора вида "жизнь на условиях акта ренегатства или смерть в верности своему Богу" нет. Героиня неверующая, т.е. совершенно не считает, что крестик ей поможет, так что ничего похожего на классический агиографический сюжет, которым хочет все это обернуть Багрицкий, в ее действиях нет - как не будет его, если умирающий от рака откажется от предложения подзарядиться энергией Кашпировского по телевизору и немедленно выздороветь таким путем. Точно так же и таргет-аудитория Багрицкого не может думать, что крестик мог бы спасти героиню. Ни в реальности этого стихотворения (где крестик, конечно, спасать не может), ни для Вали (которая так и думает), ни для таргет-читателя никакой дилеммы "похули своего Бога и останешься жить, а не то умрешь" - не существует, смерть грозит героине (и она это знает) совершенно независимо от наличия / отсутствия крестика. Обсуждаемая дилемма существует исключительно для матери.

Искусная подмена Багрицкого в том и состоит, чтобы на уровне эмоций читатель тем не менее ощутил _наличие_ этой дилеммы, а ответ девочки, соответственно, - как героический ответ в стиле "пусть умру, но от своей веры не отрекусь" (а вовсе не как "да отстань ты со своим никчемным фильтром Петрика, я и так на пороге смерти, а тут еще ты суешь мне какую-то лажу"), хотя сама героиня такого ответа вовсе не дает. Багрицкий создает - чистым нахрапом, ловкостью рук - некий микс из позиций девочки и матери, чтобы получить свой эффект, и отвлекает от этой ловкости рук внимание читателя тут же всаженной песней про Молодость.

Проскочить это может только при синтетическом, смазанном, не раздумывающем восприятии, на которое, впрочем, значительная часть поэзии и рассчитана по природе.
И вот тут имеется некая штука: это значительная часть поэзии последних двух с небольшим тысяч лет на такое рассчитана. А вот поэзия III тыс. - VIII/VI вв. до н.э., включая ритуальныые тексты, как и первобытная поэзия, не таковы. Не говоря о том, что сами их произведения часто имеют "рациональный" - на наш вкус - вид и построены как трактат, притча с прозрачной логикой и легко разворачиваемым в трактат содержанием или документальный отчет, - они еще и во всех известных мне случаях совершенно спокойно проходят проверку любым анализом. Он не вскроет в них никаких подмен, провалов, фокусов, умолчаний и гэгов, он не вскроет в них даже никакой попытки внушить читателю в целостном/эмоциональном виде, художественными приемами, "порывом от души к душе", напором личной авторской эмоции что-то такое, чего данный текст (или стоящая за ним и всем известная система) не берется доказывать самым прозаическим безэмоциональным путем. В литературоведении это называется невыраженностью лирического начала и преобладанием эпического. "Стихи о неизвестном солдате" Мандельштама, как и книга Иова, призваны средствами эмоционального напора выразить и внести в читателя (и утвердить в самом авторе) как некую истину то, что их авторы в жизни бы не смогли и не взялись бы доказывать спокойно. В "Стихах о неизвестном солдате" выражена та идея, что большевистская людобойня и раестроительство ужасны по своим тяжким для людей, малых и уязвимых, сторонам, но прекрасны и благи все равно и представляют собой высшую ценность - хоть оно и небо крупных оптовых смертей, но это не то что людобойни прошлого, это новое, от него будет миру светло, и как бы ни ужасало нас по нашей уязвимости то, что это небо несет - а служить должно только ему, это варево надо есть без выбора, переступая самого себя и поедая собственную голову. Впечатление того, что все это именно так - достигается исключительно клокотанием и порывом (совершенно искренним, но не в том дело). Конечно, товарищ Жданов или товарищ Сталин без затруднения взялись бы доказывать самой спокойной квазирациональной прозой полную правоту и благотворность большевистского дела, но их-то понятие о благе сильно отличалось от мандельштамовского. А вот сам Мандельштам никак не смог бы доказывать спокойной прозой истинность того, что как истину мог прокричать в "полуобоморочном" поэтическом тексте.

Собственно говоря, все это неудивительно. Сторонники представлений об "эмоционально-ассоциативном", синтетическом, иррационализирующем мышлении первобытности и древности не учитывают не только огромного массива источников, но и одного бесспорного факта: люди первобытности (особенно охотничье-собирательского) просто по необходимости должны были несравненно чаще и сильнее пользоваться опытно-логическим мышлением, чем современный профессор ВШЭ или обычный рабочий на заводе. Профессору достаточно бубнить некоторые не им придуманные тексты, переставляя в них с небольшими вариациями слова, а также писать такие вариации, рабочий должен в одних и тех же стандартных ситуациях воспроизводить очень несложные действия - и они получат в виде заработной платы все, необходимое для выживания. Анализировать и соображать при этом необязательно. Профессору, конечно, надо для этого много знать, намного больше, чем рабочему - но вот соображать никакой необходимости нет. И профессор, и рабочий при этом могут быть отменными аналитиками, ответственно мыслящими - просто это для них роскошь, а не необходимость. Их выживание никак от этого не зависит. Журналисту не только соображать необязательно, но и знать почти ничего не надо ( http://bg.ru/education/merom_moskvy_do_luzhkova_byl_berezovskij_nastojasc-20868/ ) - он и без этого заработает.

А вот команда первобытных охотников, выходящая на добычу оленей, должна соображать очень хорошо, и никакой конвейерной стандартизации или возможности добыть оленя путем бубнения по книгам ей не обламывается. Она должна учитывать огромное количество опытных данных - подмечать их, анализировать, со-ображать, делать выводы и оценивать их сравнительную вероятность. Иначе она ничего не добудет - а это вопрос не социального рейтинга, это вопрос физической жизни и смерти. Так что аналитиками им приходилось быть независимо от их склонностей - синтетическое мышление может позволить себе только общество, куда более продвинутое технологически (или по какой-то случайности севшее на ресурсы, достающиеся почти без умственного труда).

Интересно, что теории "эмоциально-ассоциативного мышления первобытности" появляются у ученых Европы 20 века. Европейцы предыдущих веков, самым плотным образом контактировавшие с первобытными племенами, ничего такого за ними не замечали. Боюсь, что сторонники означенных теорий просто перенесли на первобытных людей то, что все сильнее заявляло о себе в их собственной среде и в их собственных странах - смазанность мышления и безмыслие в ключевых пунктах.