December 18th, 2010

Еще немного арифметики

Еще немного арифметики.

Конечно, сегодняшний и завтрашний день могут внести в сказанное ниже коррективы (а с крайне малой вероятностью могут вообще  сказанное ниже полностью перечеркнуть - к послезавтрему увидим). Тем не менее:

Читал еще дней 5 назад какой-то вдохновенный вайт-пауэрский хорал о том, что 11 числа имела место великая победа, тысячи глаз парней, полных решимости ля-ля-ля, взглянули в глаза растерявшихся перетрусивших  омомновцев, итак, вперед! И очень смеялся.

Точных подсчетов, конечно, никто не даст. Да это и невозможно - весной 1992, например, в антиельцинском митинге на той же Манежной участвовало от 200 до 300 тысяч человек (17 марта. По иным подсчетами - так и 500 тысяч, но я беру по минимуму). Точно - кто их подсчитает? Точно подсчитать можно только демонстрантов за 31-е число.

Тем не менее, выходит такое: на площади было от 8 до 10 тысяч человек. Из них человек 40 потом и по ходу били "черных"  и человек 300 вступали в схватки с омоновцами и пр. (это и есть те самые тысячи). (Наиболее разумное по содержанию мнение на этот счет высказал, по-моему, Речкалов, http://pda.mk.ru/politics/article/2010/12/16/552656-ploschad-opyi.html ).

А на стрелку с кавказцами, заранее назначенную на 15.12 в Москве, пришло человек 200-300 со стороны "правых" .
На Манежку 11.12 - под 10 тысяч. На стрелку - менее 300. В тридцать раз меньше.

В чем разница между митингом 11.12  и стрелкой 15.12?
На митинге 11.12 степень личного риска и нарывания на неприятности была весьма низкой и неопределенной. Кавказцев противостоящих там вообще не ожидалось, агрессивных активных действий омоновцев-милиции - не ожидалось с большой вероятностью.
На стрелке 15.12 заведомо должны были появиться такие же бобровольцы кавказские - на то она стрелка, а не митинг - и совершенно определенно там ожидались жесткие действия ментуры (в случае чего).
И число желающих поучаствовать упало враз в тридцать раз.

Это к вопросу о том, каких могучих демонов развязала-де своим попустительством, коррупцией и прочими ужасами власть. Вот сейчас рюсский Ифан, воспитанный в околофутбольном рассаднике ксенофобии при попустительстве властей // доведенный до остервенения потаканием этническим мафиям, пребывая в своей оголтелой ксенофобской злобе // правом гневе народном - как ваазьмет арматуру да как начнет крушить - не иначе, Кремль с полпинка возьмет!  Тысячи глаз поглядели в глаза перетрусивших омоновцев и поняли, какейшая они (носители глаз)  превеликая сила.

См. выше про арифметику. Власть  не равязывала никаких могучих демонов.  Власть спокойно относится к ряду мелких нацистских бандгрупп, так же как она относится спокойно к мелким ненацистским бандгруппам. И даже еще спокойнее. Потому что  побитые и убитые простолюдины ее вообще не волнуют, будь они кавказцы или нет (вот если побитые и убитые не совсем простолюдины, а какая-то влиятельная / денежная группа проплатит наказание виновным - или осуждение невинного как виновного - то это будет выполнено), а политическую роль именно эти бандгруппы играют нужную и полезную власти. Для самой же власти они стопроцентно безопасны со всеми своими тысячами глаз.

Разговор Достоевского с Сувориным о недоносительстве на террористов

Разговор Достоевского с Сувориным о недоносительстве на террористов
Стоит напомнить.

Запись Суворина от 28.09.1899 (Дневник Алексея Сергеевича Суворина. М., 2000. С. 351-352).

"В день покушения на Лорис-Меликова, часа в 2–3, я сидел у Достоевского. Припадок падучей только что прошёл у него. В маленькой гостиной с белой столовой мебелью и бедной, он сидел на диване и набивал себе папиросы. Лицо его было странное. Он сам сказал мне, что у него бы припадок. Мы разговорились о разных разностях политических. Тогда только и разговоров было, что о покушении и т.д. Зимний дворец только что был взорван. Достоевский говорил о том, что мы все ужасно неискренни и лицемерны, что в сущности мы сочувствуем всем этим покушениям и только притворяемся.
– Ну, например, представьте себе, вы или я, мы стоим у магазина Дациаро и слышим, что нигилист говорит другому, что через десять минут Зимний дворец будет взорван. Пошли ли бы их предупредить? Едва ли. Я сомневаюсь. А уж схватить этих нигилистов или указать на них полиции, да это и в голову не пришло бы. А ведь мы с вами вот как негодуем против этих преступлений и говорим против них. Что же другие? Другим и подавно до этого дела нет".

Запись Суворина о том же от 1903 года (там же. С 453-454).

"Разговор скоро перешел на политические преступления вообще и на взрыв в Зимнем дворце в особенности. Обсуждая это событие, Достоевский остановился на странном отношении общества к преступлениям этим. Общество как будто сочувствовало им или, ближе к истине, не знало хорошенько, как к ним относиться.
– Представьте себе, – говорил он, – что мы с вами стоим у окон магазина Дациаро и смотрим картины. Около нас стоит человек, который притворяется, что смотрит. Он чего-то ждёт и всё оглядывается. Вдруг поспешно подходит к нему другой человек и говорит: «Сейчас Зимний дворец будет взорван. Я завёл машину». Мы это слышим. Представьте себе, что мы это слышим, что люди эти так возбуждены, что не соразмеряют обстоятельства и своего голоса. Как бы мы с вами поступили? Пошли бы мы в Зимний дворец предупредить о взрыве или обратились ли к полиции, к городовому, чтоб он арестовал этих людей? Вы пошли бы?
– Нет, не пошел бы.
– И я бы не пошел. Почему? Ведь это ужас. Это преступление . Мы, может быть, могли бы предупредить. Я вот об этом думал до вашего прихода, набивая папиросы. Я перебрал все причины, которые заставляли бы меня это сделать. Причины основательные, солидные, и затем обдумывал причины, которые мне не позволили бы это сделать. Эти причины прямо ничтожные. Просто боязнь прослыть доносчиком. Я представлял себе как я приду, как на меня посмотрят, как меня станут допрашивать, делать очные ставки, пожалуй, предложат награду, а то заподозрят в сообщничестве. Напечатают: Достоевский указал на преступников. Разве это моё дело? Это дело полиции. Она на это назначена, они за это деньги получают. Мне бы либералы не простили. Они измучили бы меня, довели бы до отчаяния. Разве это нормально? У нас всё ненормально, оттого всё это происходит, и никто не знает, как ему поступить не только в самых трудных обстоятельствах, но и в самых простых. Я бы написал об этом. Я бы мог сказать много хорошего и полезного и для общества, и для правительства, а этого нельзя. У нас о самом важном нельзя говорить".

***

Это говорят твердые АНТИреволюционеры друг с другом. Один - вообще за православиесамодержавиенародность в славянофильском варианте. Другой - существенно нормальнее.