November 26th, 2009

Пламенное сердце падает в ведро.

У Дм. Святополка-Мирского, того самого князя-марксиста и аглицкого коммуниста, "сложившего (по выражению Георгия Иванова) на Колыме сменовеховскую головушку" (кстати, не столько даже сменовеховскую, сколько "евразийскую"), в одной из статей о поэзии Луговского читаем:

"Эта грандиозность (...). (...) в его [Луговского] новых стихах есть немало мест, где она [грандиозность] воплощается в подлинно-поэтические образы:

Как стена ангара,
выгнулось ребро,-
пламенное сердце
падает в ведро.

Здесь даже общий эпитет 'яростное' получает конкретное наполнение. Он говорит о могучей энергии, о горячей страстной жизни революционера, противоестественно прерванной палачами".

В сочетании с приведенным грандиозным катреном слова Мироского о противоестественно прерванной палачами жизни революционера, натурально, наводят на мысль о том, что убили его не вообще буржуи, а конкретно белоацтеки, белотольтеки или беломайя, принеся горячего борца за рабочий класс в жертву своему буржуазному мезоамериканскому божеству посредством обсидианового ножа - катрен про ребро и ведро в наибольшей степени соответствует именно этой ситуации.

Однако в действительности у Луговского речь идет о совершенно другой ситуации, не менее своеобразной: революционер в Баку был расстрелян интервентами, тело его доставили в морг, там его вскрыли (ребро, ведро), а скелет передали высшему медицинскому образованию в виде препарата; циркулируя в советском медобразовании, скелет разрознился; в итоге череп революционера отъединенно стоит на столе у какой-то советской студентки дома; означенная девушка в присутствии черепа моет волосы в тазу; автор выражает пожелание, чтобы этот самый череп вновь воссоединился с остальными костями скелета, после чего в глазницах снова появились бы глаза, и революционер ожил бы в комнате девушки и увидел ее пред собою.

Любопытен способ мытья волос студенткой: волосы она моет в тазу, но при этом у нее "шелест пены снует над головой" - не то пена клоками отрывается от таза и парит вокруг ее головы наподобие нимба, не то шелест распространяется из таза весьма своеобразным образом: беззвучно проходит от таза вверх до головы, а уж там, над головой, разворачивается и звучит.

Девушка очень ловка: она моет волосы в тазу, не снимая рубашки (см. ниже о полотне), и, следственно, совершенно не боится рубашку намочить.

Вот это стихотворение:



Девушка моет волосы

По безлюдным улицам,
в час полночной мглы
Пролетают всадники,
как черные орлы.
Листья осыпаются,
норд течет рекой,-
Ты еще не видела
полночи такой.
Дымные составы
волокут мазут.
Дом. Ты моешь волосы
в голубом тазу.
Пар и шелест пены
снуют над головой,
Сбоку ухмыляется
череп восковой.
От хребта оторван он,
выварен в котле,
Здесь ему просторно
на девичьем столе.
Дырка у надбровья,-
тут входила смерть,
Тут хлестала кровью
смерти круговерть.
У сосков нетронутых
дышит полотно,
Черный ветер фронта
грохает в окно.
Трубы пароходов,
кони на скаку,-
Интервенты входят
в пасмурный Баку.
И лежит расстрелянный,
темен и суров.
Нефть ручьями тяжкими
наполняет ров.
И везет казненного
тюркская арба
В морг, где рассыхаются
желтые гроба.
Скальпель рассекает
ледяную грудь,
Кровь ведет из мрака
свой последний путь.
Как стена ангара,
выгнулось ребро,
Яростное сердце
падает в ведро.
Влажный запах тела,
свист тугих волос...
Я хочу, чтоб череп
к позвонкам прирос!
Вот они сверкнули,
светлые глаза,
И в мозгу рванулась
бытия гроза.
Поворот вселенной,-
возвращенье вновь.
Синим светом молний
прокатилась кровь,
Над лесами вышек
развернул норд-ост
Полночь, расцветающую,
как павлиний хвост.
И, перерастая
голосов прибой,
Выжимая волосы,
встает перед тобой
Женщина, как облако
приснившегося сна,
В ней будто лампа розовая
под кожей зажжена.
Но ты лежишь, товарищ,
на простом столе.
Море рассыпается,
двигаясь во мгле
В город, кровью купленный,
где пятнадцать лет
По рукам студентов
бродит твой скелет.
Ты лежишь, товарищ,
на простом столе,
Море дымной славы
движется во мгле.

***

Последние две строки Святополк-Мирский осудил за пустую риторичность ("звучно, но пусто"), в целом же стихотворение оценил как "прекрасное". Любимым поэтом его, впрочем, был Петровский.

Кстати, в конце текста у Луговского невольно появились элементы цунамического фильма-катастрофы: море _двигается в город_. Обычно городам приходится очень несладко, когда прямо в них двигается море.

Семен Абрамыч Родов, Коммунэра о предгубчека.

Семен Абрамович Родов, род. 1893, соц.происх. - из служащих, в РКПб с 1918, выдающийся классик пролетарской литературы, крупный напостовец. Сочинял книги стихов со знатными названиями: "Мой сев", "Стальной строй", "Северный взлет". Явно не хватает сборников "Бык пег", "Бог бег" и "Наш барабан". Ниже помещается раритетное произведение классика. Оно очень нравилось Сергею Ингулову - тому самому, катаевскому чекисту-литератору, с лицом как кусок мяса. Новобуржуазный писатель Замятин приметил, однако, что в означенном произведении _полотно_ производят из _хлопка_, что с текстильной, промышленной, и, следовательно, в какой-то степени пролетарской точки зрения неправильно. Но не в том дело.


Семен Родов.
Коммунэра о Предгубчека

Ловко метила вражья рука:
убит офицером предгубчека.
Что радости? - Конечно, расстрел.
Но заговор, заговор цел.
И в полчаса собрался губком, —
Остановиться можно на ком?
Нужен товарищ теперь такой:
с добрым сердцем, с железной рукой.
И вот от губкома автомобиль -
пулей к слободке, вздымая пыль.
Но долго чекисты не могли узнать
кому от губкома приказ передать:
в сатиновой блузе небес голубей,
Николай разноперых гонял голубей.
И маленький Петя рот открыл
и хлопал в ладоши хлопанью крыл, -
редко баловал папа его,
приходя из райкома, завкома, ОНО.
Приказ. Прочел. Ничего не сказал,
только сына поцеловал,
к поясу прицепил наган,
на кухне привернул водопроводный кран.
И в кожаном кресле всю ночь не заснул,
спокоен, угрюм и немного сутул.
А на фабрике ткацкой, по зову гудка,
другой предзавком заменил предчека.
Вот день проходит, и два, и три,
заговорщикам не видать четвертой зари.
След за следом — стежок за стежком,
и снова уверен и спокоен губком.
Из Туркестана привозят хлопок,
грязный и сбитый ватный комок,
чтоб после под зубьями сотен машин
текло полотно к аршину аршин.
Так и чекисты из хлопка секретных бумаг
ткали по нитке доклад о врагах.
Быть ткачом Николаю не вновь,
а если и новы, то смерть и кровь.
Узнал он немало бессонных ночей,
и шуткой казалась работа ткачей.
Бывали сомнения в душе предчека,
но никогда не дрожала рука.
Говорили, что он жесток,
что подписывать сотнями смерти он мог.
И только маленький Петя знал,
как его папа нежен и мал,
да редко, когда он бывал на дому,
голуби стаей слетались к нему,
и товарищи слали дружный привет,
когда мимо фабрики шел он в обед.

1922.

***

Нет, нет, никакого хэппи-энда. Умер Родов своей смертью в 1968 году, 75 лет от роду. Иногда и товарищ Сталин не приносил всей пользы, какую мог бы принести.

Ходасевич о Родове, мемуар (из "Неудачников")

Осенью 1917 году мой добрый знакомый Л.Б. Яффе, с которым мы тогда редактировали антологию современной еврейской поэзии, попросил разрешения привести молодого поэта, еврея, желающего узнать мое мнение о его русских стихах. В назначенный день явился ко мне небритый, немного сутулый человек в студенческой тужурке. Он представился — Семен Родов.

По содержанию его стихи распадались на две части. Меньшая часть — из описаний природы и любовной лирики. Большая была посвящена самому пламенному еврейскому национализму. В разговоре Родов отрекомендовался убежденным сионистом, что, впрочем, мне было заранее известно от Л.Б. Яффе. По форме стихи были гладко зализаны, полны дешевых, общеизвестных эффектов, довольно кудрявы и подражательны. Родов подражал преимущественно Бальмонту. Стихи были каллиграфически переписаны в переплетную тетрадь. Переплет был из золотой парчи.

Я указал Родову на главные недостатки его стихов, в особенности — на погрешности против русского языка. Мою критику выслушал он смиренно и с ней согласился, обещая исправиться. Он вообще держался крайне почтительно, порой даже льстиво, но не без тонкости. То и дело умел ввернуть намек на то, что состоит великим моим поклонником и всякое мое слово ценит решительно на вес золота.

Он мне не очень понравился, и никаких надежд на его поэтическую будущность я не питал, но был с ним, конечно, вежлив и доброжелателен. Одна черта была в нем весьма привлекательна: он с первых же слов заявил себя человеком религиозным. Нравилось мне и то, что он сионист. В конце концов он ко мне повадился. Водили мы разные разговоры, в том числе Collapse )

Еще о Ходасевиче и Родове.

В предыдущем посте цитировался отрывок из мемуарного очерка Ходасевича "Неудачники" (1936). Значительную часть этого очерка Ходасевич опубликовал еще в 1925, в "Днях" («Господин Родов» // Дни. Берлин, 1925. 22 февр. № 698. С. 2-3). Тогда Родов своими напостовскими нападаками на всех на свете вдохновил В.Ф. на идею утопить его, предав гласности его прошлый сионизм и антибольшевизм; по наивности В.Ф. полагал, что большевики за это прошлое Родова не полюбят и погонят его взашей. В статье В.Ф. писал уже нам знакомое:


«Вскоре после октябрьского переворота он принес на мой суд новую поэму. <...> Ненавистничество автора к большевикам было до неприятности резко, я бы сказал — кровожадно. Заканчивалась поэма в том смысле, что, дескать, вы нас победили, но мы еще отомстим. <...> мне стоило труда сдержаться, когда, на одном из воскресных исполнительных собраний <московского Пролеткульта> г. Родов при мне, не смущаясь, начал читать поэму “Октябрь”. Это была та самая поэма, которую год назад он читал мне, — но перелицованная, как старая шуба, и положенная на красную подкладку. Родов переделал поэму так, что из противобольшевицкой она сделалась столь же яростно большевицкой. Но — вся описательная, пейзажная часть была сохранена в неприкосновенности, как и сюжетное построение, как и носящийся по Садовым автомобиль, и знакомый припев:

Кругом, кругом, кругом, кругом. (*)

Впоследствии Родов ее напечатал. Она стала краеугольным камнем его карьеры, ныне увенчанной доносами на бывших товарищей по Пролеткульту, настоящих, не поддельных пролетариев, — и на нас грешных, подражать коим г. Родов еще недавно считал за честь».

(*)
Кругом, кругом, кругом, кругом —
окровавленной Москвой —
на коне я мчусь упругом,
смерть — мой быстрый вестовой.

Родов всполошился, "написал письмо «В отдел печати ЦК РКП (б). Копия ЦКК РКП (б); Правлению ВАПП; ЦБ СРП» и опубликовал его в «Октябре» (1925. № 2. С. 166-169) в специальной рубрике «По поводу статьи Ходасевича в “Днях”». В этом сочинении он старался опровергнуть факт его писательской биографии, преданный гласности Ходасевичем" (http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/6411.php ). Пошли слухи о том, что его выкинули из РКП (ср. там же), но то были напрасные надежды. Архивная справка о Родове гласит:

(1893-1968). Родился в г. Херсоне Херсонской губернии. Член Союза Писателей СССР (с 1939). Член РКП(б) (с 1918). Учился в университете г. Неаполя (Италия), Психоневрологическом институте им. В.М. Бехтерева в Петрограде, Политехническом институте в Москве. Один из организаторов группы пролетарских писателей «Кузница», ответственный секретарь Всероссийской и Московской ассоциаций пролетарских писателей (1923 – 1925), одновременно ответственный редактор журнала «На посту», затем журнала «Октябрь» (1924 – 1925). В дальнейшем сотрудник Института русской литературы АН СССР.

Таким образом, тов. Родова после статьи Ходасевича отодвинули от высоких напостовских должностей, но не погнали из РКП. Ему еще успел в 60-х подарить свою книгу с дарственной надписью А. Вознесенский (который -Евтушенко-Рождественский). Свое великое прошлое он помнил, и хранил и собирал в домашнем архиве "документы об истории создания журнала «Октябрь», стенограммы Всесоюзного совещания пролетарских писателей, печатные издания и др." начиная с 1921 года, но после 1959 забросил это дело. Были у него две жены: М.М. Родова и С.Г. Слуцкая, и указанные сведения, а также многое другое и, наконец, воспоминания о нем, кем-то написанные (похоже, женами) хранятся в ЦМАМЛС