June 19th, 2009

Ахматова как медоуказчик



Ахматова как медоуказчик. 

                                         Да, он был хороший мой казначей.
- Людовик XVIII о Наполеоне,    
ознакомившись с отличным состоянием казны
и государственных имуществ весной 1814 года.
 
Медоуказчики – это такие птички, которые «своим резким криком обращают внимание путешественников на улья диких пчел и по словам многих путешественников ведут человека, который за ними последует, до улья, с криком перелетая с дерева на дерево».

Представим себе, однако, медоуказчика, который делал бы все то же самое, но с одной поправкой: вися над ульем с особенно вкусным медом, он истошно кричал бы: «Тут мёда нет! Тут мёда нет!», а ведя к такому улью «многих путешественников», точно так же истошно кричал бы: «Лечу туда, где не мёд! Туда, где не мёд!» Такой свихнувшийся медоуказчик все равно остался бы первоклассным медоуказчиком, поскольку содержание его слов можно было бы смело пропускать, а ориентироваться на сам факт его криков «Мёда нет!» и по этим крикам с точностью определять местонахождение самолучшего мёда.

Ахматова считала никудышными, мертворожденными писателями и поэтами Чехова, Кузмина, Вагинова, Георгия Иванова, Заболоцкого. Какого-нибудь Безыменского или Леонова она вообще не включала в свои списки каких бы то ни было писателей – плохих или хороших. Чутье у нее, стало быть, было блестящее. Дорого бы я дал, чтобы узнать ее список никудышных (по ее мнению) авторов до конца: прямо по этому списку нужно было бы ринуться в книжные магазины, букинистические лавки и библиотеки - и не прошибиться. Медоуказчик, вопящий, что меда нет, именно там, где лежит особенно хороший мед – отличный медоуказчик.

Трауберг: проверено, мины есть. В основном они-то и есть.


Трауберг: проверено, мины есть. В основном они-то и есть.

Как только сняли ограничения по глазам, я полез, в частности, проверять переводы Трауберг. Да, она всё переводила именно так, как я разбирал на примере ввыше, ср.:

http://wyradhe.livejournal.com/54170.html

То, что пишет о своей манера перевода сама Трауберг, не выдерживает ни малейшей критики. Она говорит только о «приглаживании». На деле речь идет о сокращенном переложении, страшно искаженном, с огромными невынужденными пропусками, безграмотными искажениями оригинала и еще более безграмотными добавлениями от себя. Вот поверх всего этого производится пресловутое приглаживание. Всё это чудовищно, но поучительно, поскольку отлично иллюстрирует максиму Честертона в ее же переводе: трудно долго держаться на одном и том же уровне зла.

Начиналось все почти хорошо: для переводов Вудхауса, любимого писателя Трауберг, ее концепция перевода в очищенном виде годится. Collapse )

Вудхауса так переводить, очевидно, можно и нужно, Collapse )

Но дальше-то больше. Эту самую манеру перевода Трауберг массированно применяет для произведений, исполненных _мыслей_. Для Честертона, к примеру. А вот по отношению к текстам, хотя бы претендующим на то, что они еще и мысли какие-то высказывают и проводят, такой перевод – преступление. Если, к примеру, текст является почесыванием пяток в вербальной форме, то и при переводе надо гнаться допрежь всего за эффектом пяткопочесывания, принося ему при случае в жертву все остальное. Но если это «Ортодоксия» или «Шар и Крест» Честертона, то такая манера перевода становится надругательством.

А дальше еще больше. Пропусков переводчику становится мало – он начинает искажать мысль автора для замены ее на более простую, благочестную и духовную. Collapse )

А дальше еще больше. Можно выкидывать уже не для того, чтобы достичь какого-то эффекта, а просто так. Под настроение. Зато отсебятины добавим!

В оригинале: «МакИэн зашагал за ним, продолжая проповедовать и размахивая большими худыми руками». В переводе Трауберг: «Увлекшийся якобит погнался за ним».

Вот такая манера перевода пробрела у Трауберг характер мании. Видно, плохо пишет Честертон, Трауберг на его месте каждую вторую фразу написала бы совершенно иначе. Выразительнее. Но она не Честертон, Collapse )

А дальше еще больше. Можно в словарик перестать смотреть. Чего уж там, раз все равно оригинал коверкаем, как хотим. В оригинале «скрестив / сложив руки [на груди]» (folding his arms), в переводе Трауберг – «грозно помахивая рукой». Видимо, скрестил, и в таком положении грозно махал свободной кистью одной руки. Как раз при скрещении рук на груди одна кисть остается свободной для махания оной, благоволите проверить!

А дальше еще больше. Можно за автора вписывать от себя БЕЗГРАМОТНЫЙ ВЗДОР, которого автор и не думал писать, поскольку он в школе учился не так плохо, как переводчик, а может, потом доусовершенствовался. И в самом деле, что тут чиниться? Честертон и так много глупостей написал, одной больше, одной меньше… Collapse )

На выходе имеем замечательную картину: густо фальсифицированное переложение с сокращением авторского текста и масстрованными вставками отсебятины, в том числе абсурдной отсебятины, подается как перевод.

Пипл хавает. Не только хавает, и похваливает. И не только похваливает, но и восхваляет. Есть в этом замечательная и внешне, по-воландовски (то есть мелко-мстительно) "справедливая" ирония судьбы: автора, всю жизнь фальсифицировавшего и насиловавшего здравый смысл и факты, переводит переводчик, так же массово фальсифицирующий и насилующий его текст, а аудитория равно благодарна и Честертону за первое, и переводчику за второе. Сойдёт и так! Получается некий по мощам и елей. При моем отношении к Честертону и к отечественным фэнам его как учителя жизни я бы такому елею, кащалось бы, и должен бы радоваться; но на самом деле даже Честертон такого не заслужил. Никто такого не заслужил. Любой автор, будь он хоть Гитлер, Ленин или КимИрСен во всей славе его, заслуживает того, чтобы, если уж он выразил какую-то мысль, в переводе ее не исказили, не сократили и не добили отсебятиной.

В Англии, пишут поклонники Трауберг, ее прозвали «Мадам Честертон». Это хорошо; но на русских переводах Честертона надо бы снять фамилию Честертон и писать «Мистер Трауберг».

Ирина Эфрон: последние два месяца жизни и сопутствующие обстоятельства-1.


Ирина Эфрон: последние два месяца жизни и сопутствующие обстоятельства.

1. 13 - 23 ноября старого стиля.  

Эпиграфы.


«Возвращаюсь с Пречистенки с обедом. Хочется есть, спешу. Под ноги — старуха — старушонка — премерзкая: «Подайте нахлеб!» — Молча и возмущенно (у меня просить!) пробегаю мимо».
МЦ, 1919

Заведующая приютом 24 ноября ст.ст. сообщает, что двухлетняя Ирина в приюте кричит от голода. Реакция Цветаевой в ее записной книжке: «Ирина, к<отор>ая при мне никогда не смела пикнуть. Узнаю ее гнусность».

МЦ, 28 ноября 1919 года, ст.ст.
«Меня презирают — (и в праве презирать) — все.
Служащие за то, что не служу, писатели зато, что не печатаю, прислуги за то, что не барыня, барыни за то, что в мужицких сапогах (прислуги и барыни!)
Кроме того — все — за безденежье.
1/2 презирают, 1/4 презирает и жалеет, 1/4 — жалеет. (1/2 + 1/4 + 1/4 = 1)
А то, что уже вне единицы — Поэты! — восторгаются».

МЦ, 26-го дeкaбpя 1919 г., ст. ст.
«Я так мало женщина, что ни разу, ни разу мне в голову не пришло, что от голода и холода зимы 19 года есть иное средство, чем продажа на рынке».

МЦ, зима 1919/1920, описывает в записной книжке свою реакцию на то, как заведующая прибтом просила ее дать сахара не только Але, но хоть немного и Ирине.
— «А что ж Вы маленькую-то не угостите?» Делаю вид, что не слышу.— Господи! — Отнимать у Али! — Почему Аля заболела, а не Ирина?!!— »


Теперь события. Аналогию я знаю только одну - «Коллекционер» Фаулза. Только здесь человек не придуманный погиб. Предупреждаю также: пищевыми ресурсами и топливом Цветаева все это время была обеспечена и могла (по собственному признанию) обеспечивать обеих дочерей на уровне много лучшем, чем тот, что оказался в приюте. Просто за счет продажи вещей. Работать она не хотела принципиально - и не работала.

Collapse )

Ирина Эфрон: последние два месяца жизни. 2.

Ирина Эфрон: последние два месяца жизни. 2-9. 24 ноября – 23 декабря ст.ст. Аля заболевает и месяц лежит больная в Кунцево.
Цветаева за это время дважды навещает ее, и один раз привозит хину. Обещает всякий раз забрать, но ничего похожего делать не собирается. Касательно Ирины ничего даже и не обещает. Ирина своим чередом живет.

Collapse )

Эпилог.

Эпилог.

Аля выздоровела к концу февраля. По счастью, обошлось без санатории – если бы Цветаева исполнила свое страстное намерение свалить ее, больную, с плеч в доступную ей "санаторию" образца февраля 1920 года, то живой бы Аля оттуда не вернулась.

Из смерти Ирины Эфрон Марина Цветаева соорудила подобающий пир духа:

1) Але она потом наставительно говорила:
"Ешь. Без фокусов. Пойми, что я спасла из двух – тебя, двух - не смогла. Тебя "выбрала". Ты выжила за счет Ирины."
«Аля помнила это всегда» (Геворкян).

Разумеется, это вранье по факту - всё она могла. А что это такое по качеству – вбивать девочке 7 лет, что та выжила только за счет гибели сестры – о том умолчим в силу самоочевидности ответа.

2) Во Франции Цветаева в 1931 году «горько призналась Н. П. Гронскому: "У меня в Москве, в 1920 году, ребенок от голода умер. Я в Москве элементарно дохла, а все – дружно восхищались моими стихами!" Согласитесь, огромна боль, неизбывна и - незабываема, если выплескивается она» и т.д. (Геворкян)

О качестве мышления Геворкян, впрочем, блестяще говорит следующая ее фраза: «Во всяком случае, в цитированном уже письме к В. Звягинцевой и А. Ерофееву, которое начато было 7-го, а закончено 20 февраля (достаточный срок для того, чтобы — при желании — попытаться найти себе оправдание), нет ни намека на упрек Вере Яковлевне, находившейся тогда в Москве, болевшей и в силу этого не забравшей Ирину, напротив, она упомянута вполне дружелюбно, хоть и попутно: “Никто не знает, — только одна из здешних барышень, Иринина крестная, подруга Веры Эфрон. Я ей сказала, чтобы она как-нибудь удержала Веру от поездки за Ириной — здесь все собиралась (так в книге! — Т.Г.), и я уже сговорилась с какой-то женщиной, чтобы привезти Ирину — и как раз в воскресенье”.

Мраморен здесь даже не маразматический разговор про воздержание от возможных упреков в адрес Веры, которая якобы не забрала Ирину по болезни, когда ТУТ ЖЕ Геворкян цитирует слова Цветаевой о том, что та сама удерживала Веру от этого. Мраморна здесь та идея, что датировка письма 7/20 февраля означает, что Цветаева его писала две недели. Наличие старого и нового стиля от Геворкян ускользнуло.

3) Эфрону Цветаева отписалась следующим образом в 1921 году:

“…чтобы Вы не слышали горестной вести из равн[одушных] уст, — Сереженька, в прошлом году, в Сретение, умерла Ирина. Болели обе, Алю я смогла спасти, Ирину — нет.
Не для В[ашего] и не для св[оего] утешения — а как простую правду скажу: И[рина] была очень странным, а м[ожет] б[ыть] вовсе безнадеж[ным] ребенком, — все время качалась, почти не говорила, — м[ожет] б[ыть] рахит, может быть — вырождение, — не знаю.
Конечно, не будь Революции —
Но — не будь Революции —
Не принимайте моего отношения за бессердечие. Это — просто — возможность жить. Я одеревенела, стараюсь одеревенеть. Но — самое ужасное — сны. Когда я вижу ее во сне — кудр[явую] голову и обмызганное длинное платье — о, тогда, Сереженька, — нет утешения, кроме смерти”
<...>
Сереженька, если Вы живы, мы встретимся, у нас будет сын. Сделайте как я: НЕ помните.
<...>
Не пишу Вам подробно о смерти Ирины. Это была СТРАШНАЯ зима. То, что Аля уцелела — чудо. Я вырвала ее у смерти, а я была совершенно безоружна!
Не горюйте об Ирине, Вы ее совсем не знали, подумайте, что это Вам приснилось, не вините в бессердечии, я просто не хочу Вашей боли, — всю беру на себя!
У нас будет сын, я знаю, что это будет, — чудесный героический сын, ибо мы оба герои».

Да. Оба.

Про то, как она тосковала по дочери - совершенное вранье, мы знаем, как она на самом деле относилась к Ирине. Чтоб у нее, у Цветаевой, у Поэта была отсталая дочь, которая еще в два с лишним года гадит в постель? Нет уж, у нее, у Поэта, дети должны либо гениальные – вот как Аля, которая в семь лет пишет так, как пишет! - либо они не должны быть вовсе.

Правда, Лиля Эфрон почему-то даже и не считает Ирину отсталой. «В 1923 году Елизавета Эфрон совсем иначе описывает Ирину в письме к брату: “Это была умная, кроткая, нежная девочка. Привезла я ее совсем больной, слабой, она все время спала, не могла стоять на ногах. За три месяца она стала неузнаваемой, говорила, бегала. Тиха она была необыкновенно…». Это в 1918.
Потом, правда, Цветаева ее плохо кормила, связывала, поколачивала иногда, держала по 10 часов, не меняя пеленок - и в итоге в приют Ирина отправилась во много худшей форме, чем ее запомнила тетка Лиля. И не говорила уже, и не бегала.

4) Анастасии Цветаевой сестра Марина отовралась по-другому, свалив всю вину как раз на Веру и Лилю Эфрон: «в декабрьском письме к Анастасии Цветаевой… сообщив о смерти Ирины, она писала: “Лиля и Вера вели себя хуже, чем животные, — вообще все отступились”.»
Мужу, понятное дело, она так про сестер его врать не рискнула.

5) В адрес еще одного лица она сочинила уже третье вранье: «В Революцию, в 1920 г., за месяц до пайка у меня умерла в приюте младшая девочка и я насилу спасла от смерти Алю. Я не хотела отдавать их в приют, у меня их вырвали: укоряли в материнском эгоизме, обещали для детей полного ухода и благополучия, — и вот, через 10 дней — болезнь одной и через два месяца — смерть другой. С тех пор я стала безумно бояться разлуки, чуть что — и тот старый леденящий ужас: а вдруг?»

Вот что значит Поэт – прозаик бы хоть какое консолидированное вранье придумал бы, а Поэт всем пишет разное, как вдохновенье легло.

6) С самой собой Цветаева еще много и вкусно играла на эту тему.

«Ирина! — Как она умерла? Что чувствовала? Качалась ли? Что видела в памяти? <...> Понимала ли что-нибудь? Что — последним — сказала? И от чего умерла?
Никогда не узнаю.
Иринина смерть тем ужасна, что ее так легко могло не быть. Распознай врач у Али малярию — имей бы я немножко больше денег — и Ирина не умерла бы.
<...> Ирина! Если есть небо, ты на небе, пойми и прости меня, бывшую тебе дурной матерью, не сумевшую перебороть неприязнь к твоей темной непонятной сущности. — Зачем ты пришла? — Голодать — петь “Ай дуду”.., ходить по кровати, трясти решетку, качаться, слушать окрики...»

«Иринина смерть ужасна тем, что она — чистейшая случайность. (Если от голода — немножко хлеба! если от малярии — немножко хины — ах! — НЕМНОЖКО ЛЮБВИ...”

“История Ирининой жизни и смерти:
На одного маленького ребенка в мире не хватило любви”


* * *

Итак, для верности. Не было никакого одиночества в беде. Не было никакого двухмесячного ухода за тяжелобольной Алей: на момент смерти Ирины она ухаживала за тяжелобольной Алей дня два, а до того ухаживала за почти здоровой Алей еще две с половиной недели – и отнюдь не одна. Ей помогали Жуковская и Вера Эфрон, все это происходило в многолюдном доме, и уход за Алей не мешал ей приглашать гостей и составлять поэтические сборники. Прокормить обеих дочерей она целиком могла даже не работая, а работать не хотела из принципа. Совмещать работу с уходом за Алей она могла отлично, так как ухаживала за Алей не она одна; работать она не желала и тогда, когда никто еще и не болел ничем. Никакой тяжелой болезни три месяца подряд у Али не было: она переболела до февраля дважды, и не очень сильно, раз уж выжила при этом в приюте без медпомощи, а вот в феврале действительно свалилась в третий раз с температурой 40, но Ирина умерла в самом начале этой болезни Али, если вообще не ДО ее начала.
А до этого помошь Цветаевой Але, болевшей в Кунцево на гноище, в голоде, холоде и без всякой медпомощи, выразилась в следующем: за полтора месяца этой болезни Цветаева навестила Алю аж целых ПЯТЬ раз (четыре – на кусок дня, один – вечер одного дня и утро следующего) и по меньшей мере в один из этих пяти приездов привезла ей хину.

Ничего из того, что получается под пером цветаеведов, не было. А что было – о том см. выше.