June 2nd, 2009

Ну вот уж и Пестеля ругают))

Ну вот уж и Пестеля ругают. А человек всей душой раскаивался, всех, кроме самого себя, во всём выдавал, просил дать возможность загладить...

Привезли его в Петропавловку 3 января, на первом же допросе он назвал, ничем не понуждемый к тому, тьму народа и далее "сразу же стал давать обширные показания, в которых не щадил никого из товарищей. Единственное, что он долго старался скрыть - это собственное участие в планах цареубийства. Причем он не просто пытался отвести обвинение от себя, а решительно перекладывал его на других" (О.В. Эдельман. Воспоминания декабристов о следствии как исторический источник // Отеч. история. М., 1995. N 6). Преуспел он в этом так, что Басаргин, на которого Павел Иваныч тоже дал основательные показания, 30 марта возопил, что Пестель не только выдает их, но и облыжно на них наговаривает, что именно Пестель привлек к обществу тьму народа, а теперь «сделав нас жертвами несчастия, делается нашим обвинителем и даже обвинителем несправедливым, ибо обвиняет нас в таких действиях, кои были известны ему одному, им одним говорились и которые, я уверен, никем из известных мне членов не разделялись»!

Сам же Пестель уже 12 января, менее чем через две недели после первого допроса, отправил наверх следующее послание:

"...Все связи и планы, соединявшие меня с тайным обществом, порваны навсегда. Буду я жив или мертв, — я отделен от него на веки. Если я умру, все кончено, и один лишь Господь будет знать, что я не был таким, каким меня, быть может, представили. Если же я, наоборот, останусь жив, то буду обязан жизнью лишь Его Величеству Императору; после амнистии мое существование будет даром его великодушия и, следовательно, должно будет состоять только из верности, усердия и полной и исключительной преданности личности и семейству Его Величества. Это математически верно. Не так обстояло дело с покойным государем. Об этом я мог бы сказать немало, но здесь не место и не время, да и вообще об этом не следует говорить. Простите меня за откровенность, — я нахожусь в несчастии, и в этом мое оправдание. Примите, генерал, уверение глубокого уважения, с каким я имею честь быть покорнейшим слугою Вашего Превосходительства. Пестель. 12 января 1826 г.".
(В. А. Алгасов. Декабризм и декабристы. Хрестоматия. Харьков. 1925. С.189) .

Современник, которому декабрист Ник. Ив. Лорер рассказал только часть того, что творил Пестель на следствии, и ее-то смягчил и в апологетических целях всячески переврал, - современник этот и то написал в ответ: "Извините меня, Николай Иванович, но г.Пестель был гораздо ниже в нравственном отношении даже Робеспьера: он выдал все и всех!»

Это какие-то богатыри, кованные из чистой стали с головы до ног
(с) Герцен

Революционно-демократические и другие треу- и многоугольники

Революционно-демократические и другие треу- и многоугольники.

В одном из постов прошлого треда поминалась история Герцена, Наталии Герцен и Гервега. Там все дело было в том, что Александр Иванович Герцен и многие прочие никак не могли стоять на уровне тех номинальных принципов гендерных союзов и их сочетания с разными гендерными связями, которые как будто провозглашали. Огарев еще линию выдерживал, только пил крепко, Чернышевский - выдерживал последовательно и не пил, но тоже все было как-то с надрывом. А Александр Иванович - мильонер с гегелистскими увлечениями, проживший жизнь так, как ее мог бы прожить человек умный, но умственно капризный и при этом не выходящий из белой горячки, - и вовсе линии не выдерживал: как дошло до дела, сучил ногами, махал руками и пр.
У государя Александра Павловича, тоже решавшего такие проблемы по высокой идеологии, опять же получалось плохо, хотя несравненно лучше, чем у Герцена: свободу связей они с женой действительно друг другу предоставили, но товарищества не удержали.

Почему-то все такие вещи гораздо лучше получались у господ из противоположного лагеря - королей, фельдмаршалов да графов, которые все эти вопросы не поднимали на поднебесную высоту и не сплавляли воедино с какими-то руссоистскими или коммунистическими утопиями. Чета Кутузовых отлично сочетала семейный союз и товарищество со свободой личных связей (для обеих сторон), чета Румянцевых - тоже (там, правда, одна сторона не пользовалась таковой свободой по личной несклонности к оному). Знаменита история, как Екат. Мих. Румянцева, жена фельдмаршала Румянцева-Задунайского, посылала ему в армию подарки, и включила в число подарков "несколько кусков [дорогой ткани] на платье его любезной", то есть румянцевской любовницы, о которой была, естественно, осведомлена. Румянцев, "тронутый до слез, сказал о супруге: „Она человек придворный, а я—солдат; ну право, батюшки, если бы знал ее любовника, послал бы ему подарки" ". Король Эдвард VII был такой хороший человек, и сам так хорошо выбирал людей, что жена его, Александра Датская (сестра нашей Марии Фёдоровны-Дагмары), дружила (насколько королева может вообще дружить с кем-то) с Дженни Джером и Эгнес Кейзер из числа метресс мужа, а вот Элис Кеппел - еще одну из этого числа - она хоть и приязненно терпела - и даже выказывала ей знаки внимания (при умирающем Эдварде они вообще сидели вместе, и Александра написала ей письмо с соболезнованиями по случаю болезни мужа) - но та ей лично не очень-то нравилась. И у венецианских аристократов (и не только аристократов) как-то очень ловко выходило лет двести кряду.

А вот у революционеров часто всё в таких случаях шло очень надрывно.

Особенности национального династического воспитания

Особенно национального династического воспитания. Как именно обращались с будущим императором Николаем в детстве, до его 14-летия.

В ноябре 1800 г. Павел приказал директору 1-го кадетского корпуса ген. Ламздорфу: «Назначаю тебя воспитателем моих младших сыновей», и прибавил: "Одного только требую, чтобы ты не сделал из мальчиков таких же шалопаев, каковы немецкие принцы».

Да, он не сделал.

Сам император Николай вспоминал об этом в своих записках (1831 г.) так: "Мы поручены были как главному нашему наставнику генералу графу Ламздорфу, человеку, пользовавшемуся всем доверием матушки; но кроме его находились при нас шесть других наставников, кои, дежуря посуточно при нас и сменяясь попеременно у нас обоих, носили звание кавалеров. Сей порядок имел последствием, что из них иного мы любили, другого нет, но ни который без исключения не пользовался нашей доверенностью, и наши отношения к ним были более основаны на страхе или большей или меньшей смелости. Граф Ламздорф умел вселить в нас одно чувство - страх, Collapse )Одним словом - страх и искание, как избегнуть от наказания, более всего занимали мой ум. Collapse )

"Ламсдорф бесчеловечно бил великих князей линейками, ружейными шомполами и пр. Не раз случалось, что в своей ярости он хватал великого князя за грудь или воротник и ударял его об стену так, что он почти лишался чувств. Розги были в большом употреблении, и сечение великих князей не только ни от кого не скрывалось, но и записывалось в ежедневные журналы» («Несколько слов в память императора Николая I», «Русская старина», 1896, 6, стр. 451)

Барон Модест Корф пишет о том же так («Материалы и черты к биографии императора Николая I»): "Неизвестно, на чем основывалось то высокое уважение к педагогическим способностям генерала Ламсдорфа, которое могло решить выбор императора Павла... Collapse )В журналах упоминалось даже об ударах шомполом".

«Дядька, к нам приставленный, — говорил впоследствии Император Николай I графу Киселеву, — не умел ни руководить нашими уроками, ни внушать нам любовь к литературе и к наукам; он вечно ворчал, подчас раздражался сильнейшим гневом из-за пустяков, бранился и нередко наделял нас тычками и щипками, которых особенно много доставалось на мою долю. Брат, при своем более податливом характере и более веселом нраве, лучше уживался с этим неспокойным человеком. Бог ему судья за бедное образование, нами полученное» (Ив. Ник. Божерянов).

Вдовствующая Императрица все это всемерно одобряла, старший брат не вмешивался - и он, и Константин младших вообще практически не видели. Тем более что поручил Ламздорфу Николая еще сам Павел в ноябре 1800 года. Видела бы матушка Екатерина... она бы все это убожество раскатала, а Марью Фёдоровну первую.

Все это продолжалось от пятилетнего до четырнадцатилетнего возраста великого князя.