wyradhe (wyradhe) wrote,
wyradhe
wyradhe

Category:

Сельвинский. Монолог критика-диверсанта Икс

Сельвинский. Монолог критика-диверсанта Икс. Публ: в двухтомнике 1989 с ошибочным заявлением: "Публикуется впервые. Хранится в архиве семьи поэта". На самом деле это было опубликовано в 5 номере «Октября» за 1939 год (с. 121-123). Сделавшись зав.отделом поэзии в журнале "Октябрь", Сельвинский "добился помещения в номере 5 своего стихотворения " Монолог критика-диверсанта Икс", написанного в 1937 году". За что ему сильно нагорело от начальства...

МОНОЛОГ КРИТИКА-ДИВЕРСАНТА ИКС

Вы спросите: что же, великий боже, сейчас вынуждает меня
В измене бескрайней выкладывать тайны вдруг — среди бела дня?
Но и том-то и шутка, что прежде, чем точку поставит ваше перо,
Все, что я расскажу вам,— станет уже старо.
А проще, друг: ведь я уж труп — а смертников надо знать.
Иной бандит в тоске вопит, зовя умершую мать...
Но есть и такие, что перед концом — уже в самой тюрьме,
Хотят трубить о силе своей и о своем уме.
Я слишком много лет молчал — и вот в моей груди
Задохлись чувства. Ничего не жду я впереди!
Одна лишь адовая страсть мой обжигает рот:
Похвастать подлостью своей на весь честной народ.
Когда-то в детстве, как и вы, и я писал стихи
О том, что радость без любви — сплошные пустяки,
О том, что без нее заря — пустынна и пуста,
И все такое прочее про очи и уста.
Но эти рифмы «кровь — любовь» пригодились вновь,
Когда я критиком прополз в стан своих врагов,
Когда я в партию пролез и стал строчить, как бес,
Ортодоксальные статьи с цитатами и без.
(Мне очень важно было, сэр, чтобы читатель вник,
Что раз я сам писал стихи, то понимаю в них.)
Республика давным-давно продумала вопрос
О том, что стих по-своему материально прост,
Что он отнюдь не ворожба, не магия, не рок,
Что он — военная труба, охотничий рог,
И рокот голоса его, металл его волны
Способен в бурю обрывать с утеса валуны;
Что песенка, что лирика — не так себе — дуда,
Но вековая отрасль народного труда.
Но я... Могу ведь я иметь свой собственный вкус?
Я сделал вид, что позабыл об азбуке искусств,
И то, что зычно грянуто дыханием борца,
Я подвергал иронии под маскою творца.
Слегка, для виду, похвалив за боевую цель,
Я стал подсчитывать слова на «эм», на «эр», на «эль»
И, доказав, что их число крупнее в «ШАХ-НАМЭ»,
Отказывал новатору в таланте и уме.
Вот так, приятель дорогой, я разводил «бобы»,
Чтоб увести поэзию от ленинской борьбы,
Чтобы верней опутать вас проблемой пустяка
И тем лишить рабочий класс оружия стиха.
Но только-только первый «боб» дал свои ростки,
Как я решил переменить свой скальпель на тиски
И, обеспечивши подкоп под лирику страны,
Открыл по ней огонь и гром с наземной стороны.
Ты помнишь тезисы мои? Теперь мое перо
«Глаголом жгло сердца людей» за стиль Политбюро;
Не уставая, била в пух и в прах моя рука...
Я был, как лев! О, я был «лев»: чуть-чуть «левей» ЦК.
(А в этом-то моем «чуть-чуть» и был заложен путь
К тому, чтобы пути страны на сторону свернуть.)
Эстетика такая вещь, в которой личный вкус
Искусству жаждет навязать определенный курс,
Но если эта каверза — особенность души,
То кто же станет проверять такие этажи?
Из этого я исходил. Я сплющивал сердца.
Под видом «ясности для масс» — я требовал сырца;
Под видом «бдительности» — гнал проблемы за плетень;
За «чижик-пыжиком» искал мистическую тень.
Республика давным-давно продумала вопрос
О том, что стих не может быть расческой для волос;
Что стих от прозы отделен не внешностью одной,
Что в нем бытует свой язык, горячий и грудной,
С неправильной грамматикой повышенных страстей,
С кружением течения различных скоростей,
С грохочущей интимностью провинциальных фур
И шахматною поступью эпических фигур.
Но я... Могу ведь я иметь свой собственный вкус?
Я делал вид, что позабыл об азбуке искусств,
И то, что нежно выгрето дыханием творца,
Я подвергал посмешищу под маскою борца.
Мой главный ход — такой подход, что аж нельзя прямей:
«Уж небо осенью дышало» — скажешь, например,
Тогда я вылью на тебя презрения ушат:
«Где же
у неба
легкие,
как могли бы дышать?»
Никакой уголовный кодекс — не предусмотрел статьи
О злодеянье, в котором — злодей стоит позади
И бойко на математиков покрикивает, как зав,
Таблицу умножения тихохонько изъяв.
Спорьте о бесконечности! Множьте минус на плюс —
Вы не построите больше дворцов для рабочих блуз!
Даже коробку в окнах выстроите едва,
Потому что я потихоньку — украл у вас дважды-два!
Вот мое преступленье. Собственно говоря,
Все это я излагаю, честное слово,— зря.
Если бы вы не открыли явку и наш пароль,
Я безнаказанно мог бы играть свою хищную роль,
Ибо вы слышали только о грубых видах вражды:
Ну, скажем,— убийство, ну, скажем,— попытка пролезть в вожди,
Но отравленье эпохи — скукой бездарных слов,
Но оплетенье свободы — тысячью мелких узлов —
Это МОЕ открытье! Душу б я вам прогрыз,
На конституцию вашу ответив работой крыс.
Зачем я это говорю? Увы, не знаю сам,
От исповеди на ветру — что пользы мертвецам?
Но вдруг передо мной зажглось виденье чистоты —
Я гадок сам себе сильней, чем полагаешь ты.
Не верь тому, что я сказал при обаянье зла:
Измена сердцу никого от боли не спасла.
И эта боль страшней всего, страшнее топора!
Ее-то я хочу унять крупицею добра.
Пусть мой рассказ, такой сухой, лишенный стильных фраз,
Но откровенный и - клянусь! - прямой на этот раз,
Откроет миру странный миг в истории стиха,
Когда шпион по музам бил, чтобы пробить ЦК.

О дальнейшем повествует Николай Любимов ("Неувядаемый цвет. Книга воспоминаний"):

"...Наркомвнудельский подпевало и подлипало запоздал с этой темой – ежовщина кончилась осенью 1938 года, пробили временный отбой. Во-вторых, партийно-правительственные круги терпеть не могли, когда писатели или публицисты встревали в их дела без разрешения: свои собаки грызутся – чужая не приставай. «Монолог критика-диверсанта» был признан, по-видимому, несвоевременным и бестактным. Бить прямой наводкой по нему сочли тоже бестактным. А выпороть Сельвинского все-таки надо. Как же быть? А очень просто. В том же номере «Октября» напечатан «шедевр» Сельвинского «Самородочка-смородинка» с подзаголовком: «Песня». К тому времени фокусы-покусы мало того что вышли из моды, но и были объявлены формализмом, соваться с ними было небезопасно, да и некуда. И вот Сельвинский решил «опроститься» и написал песенку на уровне Ивана Молчанова. В этой самой chanson russe девушка обращается к своему возлюбленному-летчику:

Ты лети, лети, мой дролечка, Соколичье плечо (!), Еще столько, еще столечко, Полстолечко еще.

А затем та же девица обращается с устрашающе-язвительным предостережением к «самураям-самуродинам»:
Не ползти вам под березанькой На озеро Хасан. Не пробиться вам сквозь лозунги Рабочих и крестьян!

За эти стихи Сельвинского лихо вспрыснула «Правда», хотя как раз в традициях «Правды» – с гостеприимной широтой распахивать двери литературной шушвали и отбирать для печати стихи самые что ни на есть бездарные".

А конкретно за "Монолог" нагорело даже Шолохову: он был членом редколлегии "Октября" и получил по первое число за публикацию "Монолога" (см. В. Осипов. Шолохов. М., 2005. С. 278). С этого началось второе падение Сельвинского: не по чину и не вовремя использовал большую кампанию для сведения личных счетов.

P.S. А вот и про дролечку (тот же Октябрь 5/1939. С. 119):

САМОРОДОЧКА-СМОРОДИНКА

Самородочка-смородинка,
зеленые листы...
Ты лети, лети, мой родненький,
До самой высоты.
Ты лети, лети, мой дролечка,
Соколичье плечо,
Еще столько, еще столечко,
Полстолечко еще.
Самураи-самуродины
Из дальних из морей!
Не видать вам нашей родины,
Как собственных ушей,
Не ползти вам под берёзанькой
На озеро Хасан.
Не пробиться вам сквозь лозунги
Рабочих и крестьян!
Самородина-смородина,
Советские края...
Расцветай же, моя родина,
Родимая моя!
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 24 comments