| Ирина Эфрон: последние два месяца жизни. 2. |
[Jun. 19th, 2009|07:54 pm] |
Ирина Эфрон: последние два месяца жизни. 2-9. 24 ноября – 23 декабря ст.ст. Аля заболевает и месяц лежит больная в Кунцево. Цветаева за это время дважды навещает ее, и один раз привозит хину. Обещает всякий раз забрать, но ничего похожего делать не собирается. Касательно Ирины ничего даже и не обещает. Ирина своим чередом живет.
2. 24 ноября / 7 декабря 1919 года.
В начале 20-х чисел ноября ст.ст. Цветаева подумывает о том, чтобы навестить Кунцево в следующую субботу (30 ноября) и пишет вечерами толстое письмо Але, где упоминает это намерение. 24 ноября ст.ст. Цветаеву случайно встретила в Лиге Спасения Детей заведующая Кунцевским приютом в сопровождении одной приютской девочки. Девочка сообщила Цветаевой, что Аля все скучает и плачет. Цветаева спешно собрала подарки – сломанный автомобиль, пустую клетку для белки и пр. - и передала заведующей вместе с толстым письмом Але, причем Цветаева и заведующая полностью сошлись на той мысли, что Ирина дефективна (она не была дефективна).
Записная книжка МЦ за этот день.
«<24> {У Цветаевой дата не вписана.} ноября 1919 г., воскресение»…. «Иду по Собачьей площадке. Тонкий голос: — «Здравствуйте! А Ваша Аля по Вас скучает!» Оглядываюсь: жалкая простая девочка лет 10?ти в рваном желтом пальто. Рядом деревенские сани с соломой, рыжая лошадь.— «Ты видела Алю?» — Оказывается, девочка из Алиного приюта, приехала с заведующей в Лигу Спасения Детей «за продуктами». Я, взволнованно и горестно: — «Ну, как Аля? Как она живет?» — «Скучает, плачет».— «Ну, а пишет?» — «Пишет. Только в школу почему-то не ходит» — «Ну, а гуляет?» — «Нет, мы сейчас не гуляем,— холодно».— «Ну, а подружилась с кем-нибудь?» — «Она со всеми дружит». Бегу галопом домой, лихорадочно собираю Але: Сережиного льва, иконку, другого льва — каменного — (подарок)<,> мое толстое письмо, к<отор>ое я писала все вечера — связываю все это в грязный фартук — теряю ключи — варежки — руки дрожат — лошадь может уехать — несусь в бывшую детскую, где весь скарб, выхватываю оттуда — наугад — детскую лейку — сломан<ный> автомобиль — пустую клетку для белки —детям в приют — мчу обратно на Собачью: ура! лошадь стоит! — передаю всё это девочке — бегу в Лигу Спасения, разыскиваю заведующую. Следующий разговор: — «Ну, и Ирина!» — «Всё поет?» — «Поет, кричит, никому покою не даст. Это определенно дефективный ребенок: подхватит какое-н<и>б<удь> слово и повторяет — без конца совершенно бессмысленно. Ест ужасно много и всегда голодна. Вы совершенно напрасно отдали ее к нам, она по возрасту принадлежит в ясли, кроме того, как явно-дефективного ребенка, ее надо отдать в специальное заведение». Я, почти радостно: —«Ну, я же всегда говорила! Не правда ли, для 2 1/2 л<ет> она чудовищно-неразвита?» — «Я же Вам говорю: дефективный ребенок. Кроме того, она всё время кричит. Знаете, были у меня дети-лгуны, дети, к<отор>ые воровали»... — «Но такого ребенка Вы еще не видали?» — «Никогда».— (Тирада о дефективности, причем мы обе — почему-то — сияем.) — «Ну, а Аля?» — «О, это очень хорошая девочка, только черезмерно развита. Это не 7 л<ет>, а 12,— да какой 12! Ею видно очень много занимались». … — «Ну, а Ирина!!! Она видно очень голодала, жалко смотреть. Но кричит? { Ирина, к<отор>ая при мне никогда не смела пикнуть. Узнаю ее гнусность.) — Скажите, чьи это, собственно, дети? Они брошены, что-ли в квартире? Они ничего не могут сказать»... — «Да, да, я была знакома с их родителями. Я — крестная мать Али». — «Да, она тоже так говорит». — «Скажите» — чтобы перевести тему — «м<ожет> б<ыть> вам нужны какие-нибудь детские вещи? Лифчики, панталоны и т. д. Уменя их миллион, не знаю, что с ними делать»... Заведующая сияет, горячо благодарит, я на секундочку спасена, умоляю ее передать пакет Але, улыбаемся, жмем друг другу руки,— поехали!
Во вторник [26.11/9.12 1919 года] в 11 утра она заедет за мной на лошади, я передам ей узел с Ириниными гадостями [пеленками] (этот дефективный ребенок не просится [по нужде],— Vous voyez ca d'ici! — Хорошее приобретение! — Я даже хотела сжечь! —) — передам ей пакет с гадостями и прикачу на санках к Але, увижу ее сияющие (от одной меня) голубые глаза и тетрадку.— Не привезти ли ей туда шарманку? Боюсь одного — Алиных слез, когда ее сломают,— а сломают непременно! ___ Камень — чем с большей высоты — тем громче/звонче падает,— так Слово. Была бы я — в старинные времена — Великой княжной — или дочерью какой-нибудь мировой известности — хотя бы какого-нибудь Саввы Морозова или кожевенника — мои записные книжки имели бы больше читателей, чем сейчас (ни одного,— Аля не разбирает почерка!) ___ — Я и Инстинкт.— Душа у меня заела инстинкт, вернее: mon instinct — c'est l'Ame! {мой инстинкт — это Душа)}»
И т.д.
3. Между тем в ночь с 25 ноября / 9 декабря 1919 на 26 ноября / 10 декабря 1919 года Аля в Кунцеве заболевает неясной лихорадкой, заведующая назначает ей на всякий случай постельный режим и вызывает врача. Получив письмо и подарки от матери, Аля пишет ей 24 - 25 ноября следующее письмо:
Вчера я получила очаровательные «вести». Письма я еще не получила. Анастасия Сергеевна не имела времени подать мне его. Надеюсь, что я смогу найти там своего излюбленного льва! Я прочла все — но впрочем всё равно! — Игрушки были пропитаны какой-то замечательной прелестью Ваших рук, покинутого дома! Мука или радость? Надеюсь получить льва. Только что меня позвала Анастасия Сергеевна и подала мне «письмо». Я радостно развернула сверток, плакала, плакала, слезы дотекали за уши, голые из-за обритой головы! Кажется в кунцевский приют набралось тридцать девять детей. Мой милый лев! Прочтите историю: — «Аля! Иди скорей в школу!» — «Нет, я не приду в школу! Мне «мама» велела!» — «Раз ты здесь, то ты должна слушатся нас, а когда ты была у мамы, ты должна была слушатся мамы».— «А я все-таки не пойду в школу, потому что не хочу и не буду писать по новым правилам!» Дело оставили до заведующей. Сторона вышла моя! Ура! Кто был прав! Надзирательница, или я? Марина! Как только я написала и подумала Ваше имя, у меня защекотало в носу, в глазах показались слезы! Скажите мне. Прощаете ли Вы меня за то что я Вам сделала? Тихо качаются нежные березки, они вспоминают Вас... Идет во все стороны снег, но мне все равно. Я вспоминаю Вас!.. Лидия Константиновна надзирательница всех детских «аа», мокрых простынь и горшков. Как мучительно тянутся дни, и как чудно быстро проходили с Вами! Теперь я несчастна, потому что — Вы Вы! Глубоко засела в душу разлука! Тысячи раз перечитываю письма, с трудом глотаю куски хлеба, потому что не могу отдать этот маленький кусочек Вам, Вам! Печально понимаю только: «Люблю!» и «Суббота!» Гуляю очень много, нахожу много дров и хворосту и жалею, безумно жалею, что не могу подарить их Вам! Вчера приехали 50 человек детей! Милая Марина! Надеюсь, что Вам понравится мое писание... Часто встречаю гуляя пчелиные ульи, сожалею, думаю, плачу, мечтаю! Все вещи, которые Вы мне дали, попорчены! За не-имением книг я гуляю всё то время, в которое могу читать, я гуляю. Как Вы милы! Про мои ноги не беспокойтесь! Когда я пойду гулять, я надеваю валенки! Здесь паровое отопление, а между тем оно ни капли не греет. Я Вас люблю! Милая Марина! Дайте мне поцеловать... Может быть я не выживу? Дети вырывают у меня из тетрадки листья! Я прячу в корзинку, на шкаф, а они всё достают. Ах зачем Вы отдали меня. Марина! Если бы Вы знали... Марина! Итак я не спала ночи, и так мучилась ожиданием... А теперь, не хочется говорить! Приезжайте! Узнайте мои горести. Я совсем ужасно себя чувствую! Здесь нет гвоздей, а то бы я давно повесилась. Все меня бросили, даже Л<идия> А<лександровна> не приезжает. Всё кончено для меня. Я в первый раз в жизни узнала что такое дети! И главное я не видела. О Мариночка, Вы думаете, что у меня так мало силы, чтобы я не сумела защитить книг, тетрадок? Марина милая. Мариночка! Я живу всем, что Вы мне прислали, и словом «суббота». Ко всем кто-то приезжает! Целых две недели. Мне больше не на чем писать! Оконные слезы текут вместе с моими! Марина! Я одну Вас люблю люблю люблю. Дайте мне Вас. Мне теперь решительно всё всё равно! — Кому кому я нужна! Теперь я одна виновата! Я хочу одного: Вас Вас и Вас. Я первый раз в жизни в таком отчаянии.
Этот текст Цветаева также получила позже, когда приехала в Кунцево.
4. 26 ноября / 10 декабря во вторник Цветаева нашла заведующую приютом в Лиге Спасения Детей, встретившись с ней, как они и договорились в воскресенье. Заведующая сообщила ей, что Аля заболела, у нее температура и головная боль, и этим утром она была оставлена в постели.
Цветаева в тот же день выехала в Кунцево и туда добралась в районе 17:00, но вечером проведать Алю не пошла _из-за темноты_, а осталась ночевать у своей кунцевской знакомой Лидии Александровны. Тем временем Алю обрили и положили в отделении для больных (там все вперемешку – больные заразными болезнями, дефективные, включая ту же Ирину Эфрон, кто угодно).
Записная книжка МЦ за этот день:
«Через 2 дня до получаса жду, жду, жду. Время идет, никакой заведующей. Иду в Лигу, нахожу ее. — «Ну что. Вы меня берете с собой?» — «Нет, не могу, нам еще надо в уезд». В голосе и в лице холодок. — «Ну как дети?» — «Ваша Аля что-то захворала». — «Господи! Что с ней?» — «Не знаю, д<окто>р еще не был. Жар, голова болит. Сегодня я ее не спустила с постели». — «Одну минуточку, я сейчас сбегаю домой, напишу ей записочку,— это рядом, в Б<орисоглеб>ском, я сейчас. И поцелуйте ее за меня, и скажите, что я завтра же приеду...» — Лечу домой, пишу записочку,— вся внутренность провалилась —тоска не в груди,— в животе.— Дома мечусь по комнате — вдруг понимаю, что еду сегодня же — забегаю к Б<альмон>там отдать им рисовую сладкую кашу (усиленное детское питание на Пречистенке, карточки остались после детей) — в горло не идет, а в приюте дети закормлены — от Б<альмон>тов на вокзал, по обыкновению сомневаюсь в дороге, тысячу раз спрашиваю, ноги болят (хромые башмаки), каждый шаг — мучение — холодно — калош нет — тоска — и страх — ужас. В Кунцеве иду к Л<идии> А<лександровне>, рассказываю, она утешает. Уже темно (выехала с 4 часовым), в приют идти нельзя. Тысячу раз спрашиваю у Л<идии> А<лександровны> и Володи дорогу.— Близко, как от Б<орисоглеб>ского до Луб<янской> площади — всё прямо, прямо, потом Очаковская фабричная труба, а справа ворота с надписью «Центроспирт» — или «Центрожир». А сначала — деревня Аминьево. Записываю все повороты, озабоченность, что не дойду немножко отвлекает от мысли об Алиной болезни.— Аминьево — Очаковская труба — Центро — с этим засыпаю».
5. 27 ноября / 12 декабря около полудня Цветаева навещает Алю с неясной лихорадкой и видит Ирину. Убеждается, что в приюте царит тотальный голод и холод, а никакой реальной медпомощи не оказывают по неимению возможности. Нет не то что доктора, а даже и градусника. Страшная антисанитария. Цветаева ужасается. Ирина уже несколько истощена, страдает недержанием. Цветаева обещает Але немедленно забрать ее домой. Об Ирине у нее и речи нет (ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ КОНФИРМАЦИЯ СМЕРТНОГО ПРИГОВОРА ИРИНЕ ЭФРОН).
Описание этого дня в записных книжках МЦ:
«Выхожу на след<уюшее> утро [=27 ноября ст.ст.] в 11 ч.,— встала в 8 ч. и могла бы давно быть у Али, но отчасти страх, отчасти доводы Л<идии> А<лександровны> и Володи напиться чаю (моя вечная роковая вежливость) удерживают. Гляжу на бумажку — иду. Да, несколько шагов меня подвозит Володя, едущий по делам Госпиталя. (Главный врач.) — «Ну, а теперь всё прямо, прямо, до Очаковской трубы...» Я выпрыгиваю, благодарю. Справа ели, слева и впереди пустынные поля. Иду. В дер<евне> Аминьеве меня дразнят дети, кричат какие-то неприличные слова. Дорога вверх и вниз — крутой спуск — замерзший пруд. Кто-то спрашивает меня, не меняю ли я табак. Иду, терзаясь, правильно ли, хотя дорога — одна. Наконец — как чудо, в к<отор>ое я не верила — Очаковская труба. Справа ворота.— Центро.— Иду по огромной аллее. Страх почему-то уменьшился — сейчас увижу Алю! — Потом мостик — потом крутой спуск — знакомая котло- вина — приют. Вхожу. Кто-то из детей: — «А Ваша Аля заболела!» — «Знаю, вот я и приехала, проводите меня, пож<алуйста>, к ней». Идем по широкой темной желтой внутренней лестнице. Пахнет сосной. 2?ой этаж. Какая-то девочка бежит вперед: — «Аля! К тебе тетя приехала!» Вхожу. Множество постелей. Ничего не различаю. (Абсолютно близорука.) Вопль: — «Марина!» Всё еще ничего не видя, направляюсь в глубину комнаты, по голосу. Грязное страшное, нищенское ватное одеяло. Из под него воспаленные ярко-красные от слез Алины огромные глаза. Лихорадочное лицо, всё в слезах. Бритая голова. Аля приподымается: вижу, что лежит в клетчатом своем шерстяном платье. — «Аля!!! Что с тобой?!» И она, кидаясь мне на грудь — рыдая: — «О Марина! Сколько несчастий! Сколько несчастий! Дети разорвали мою тетрадку — и крышку с той книги — с Вашей любимой — и я совсем не могу стоять!» Прижимаю ее к себе. Ничего не могу выговорить. Она плачет». … — «Алечка, успокойся, это ничего, это все ерунда, я возьму тебя отсюда.— Они всю ее разорвали?» — «Нет, только белые листы. Я так защищала! И крышку от той книги... Но тетрадку я связала веревкой»... Зовет надзирательницу — Лидию Конст<антиновну> — и умоляет ее принести тетрадку. Расспрашиваю надзир<ательницу> об Алиной болезни. (Забыла сказать, что больных очень много,— человек 15, по двое по трое в одной кровати.) Выясняется: д<окто>р не был и не будет — слишком далёко — лекарств нет — градусника тоже. Рядом с Алей лежит стриженая девочка, лет пяти. Всё время делает под себя, неустанно стонет и мотает головой. Через кровать — два мальчика, головами врозь. Еще дальше — девочка с маленьким братом, Петей. Тут только замечаю мотающуюся Ирину. Грязное до нельзя розовое платье до пят, остриженая голова, худая вытянутая шея. Мотается между кроватями. — «Ирина!» — Подымаю <одно слово не вписано>, гляжу: нет, не по-правилась, пожалуй похудела. Лицо несколько другое,— еще серьезнее. Огромные темно-серо-зеленые глаза. Не улыбается. Волосы торчат ершом. — «Марина! Вы меня простите, но она ужасно похожа на тюленя! Ужасно!» говорит Аля. — «Она ужасно себя ведет,— и что у нее за привычка такая по ночам делать»,— жалуется Лидия Конст<антиновна> — «уж я ее и подымала, и сажала каждые полчаса,— нет,— раза три в ночь наделает, и стирать негде, водопровод испорчен.— То просится, а как посадишь «не надо!» И так кричит. И что она этим хочет сказать?! — А Вот старшая у Вас уж даже слишком развита,— как пишет! Это у нее вроде дневника ведь, я читала. Как она нашего Петушка описала!!!» Даю Але лепешку, Ирине картошку — Аля рассказывает, что Ирина ничего ни у кого, кроме Лидии Конст<антиновны>, из рук не берет. Дети дают, а она не трогает: стоит и смотрит. И еще: — «Ирина, дай картошку!» — «Моя картошина!» — «Ирина, дай Козловский совет!» — «Моя (!!!) Козловский савек!» и т. д. Дети Ирину не любят, дразнят. Когда ее хотят сажать на горшок, она бросается на пол и молотится головой. Постепенно понимаю ужас приюта: воды нет, дети — за неимением теплых вещей — не гуляют,— ни врача —ни лекарств — безумная грязь — полы, как сажа — лютый холод (отопление испорчено.) — Скоро обед. Л<идия> Конст<антиновна> раскладывает: первое — на дне жидкой тарелки вода с несколькими листками капусты. Я глазам своим не верю. Второе: одна столовая (обыкнов<енная>) ложка чечевицы, потом «вдобавок» — вторая. Хлеба нет. И все. Дети, чтобы продлить удовольствие, едят чечевицу по зернышку. Во время раскладки в больничную комнату врываются здоровые «проверять»,— не утаила ли надзир<ательница> ложки. Холодея, понимаю: да ведь это же — голод! Вот так рис и шоколад, к<отор>ыми меня соблазнил Павлушков! (Врач, устроивший детей в приют). Ирина, почуяв мое присутствие, ведет себя скромно. Никаких «не дадо!» — (единств<енное> слово, к<отор>ое она выучила в приюте) дает. сажать себя на горшок. Л<идия> Конст<антиновпа> не нахвалится. — «Ирина, а это кто к тебе пришел?» Ирина, по обыкновению, взглянув на меня отвертывается. Молчит. Кормлю Алю сама. Ложки деревянные, огромные, никак не лезут в рот. Аля, несмотря на жар, ест с жадностью. — «Ну, а утром что дают?» — «Воду с молоком и полсушки,— иногда кусочек хлеба».— «А вечером?» — «Суп».— «Без хлеба?» — «Иногда с хлебом, только редко». Дети поменьше, съев, плачут.— «Есть хочется!» Алина соседка не переставая стонет.— «Что это она?» — «А ей есть хочется».— «И так всегда кормят?» — «Всегда». Гляжу в окно. Снег чуть померк, скоро стемнеет. La mort dans Ie cur{Смерть. в сердце } — прощаюсь. Целую и крещу Алю.— «Алечка, не плачь, я завтра непременно приду. И увезу тебя отсюда!» Целую и крещу.— «Марина, не забудьте тетрадку! И книжки возьмите, а то дети их совсем растреплют». Выхожу. И опять аллея — красные столбы приюта — крещу их — и опять мостик — пруд — снега. Иду с чувством возрастающего ужаса, но боязнь сбиться с дороги несколько отвлекает. Сворачиваю направо, спрашиваю у встречного мужика — так ли в Кунцево — нет, налево. И вот — большими снегами — одна — ноги болят — в сердце тоска смертная — иду. УЛ<идии> А<лександровны> в доме было уже темно. Я тихонечко взошла, села на стул и заплакала. Толстая Мария (прислуга из хорошего дома, меня презирающая) по приказанию Л<идии> А<лександровны> подала настои. Я сидела в темноте, не ела и плакала. Л<идия> А<лександровна> в соседней комнате разговаривала с Володей. Потом позвала меня: — «Ну что?» — «Кошмар».— Я ответила тихим голосом, чтобы не слышно было слез. — «Т<о> е<сть> как?» — «Их там не кормят и не лечат — ни градусника — ни лекарств — ни врача. И не топлено. Ала умрет».
В тот же день в Кунцево Цветаева сочиняет стихотворение о том, какое впечатление на нее произвела больная Аля:
В темных вагонах На шатких, страшных Подножках, смертью перегруженных, Между рабов вчерашних Я все думаю о тебе, мой сын, - Принц с головой обритой! Были волосы - каждый волос - В царство ценою......... На волосок от любви народы - В гневе - одним волоском дитяти Можно ............ сковать! - И на приютской чумной кровати Принц с головой обритой. Принц мой приютский! Можешь ли ты улыбнуться? Слишком уж много снегу В этом году! Много снегу и мало хлеба. Шатки подножки.
Кунцево, ноябрь 1919
6. 28-го нoябpя / 13 декабря 1919 г. Цветаева вновь дома в Москве, пишет в Кунцево Але письмо впрок, чтобы она прочитала его, когда вернется домой. Письмо не заканчивает, решение свое отменяет, вывозить Алю не едет ни в этот день, ни позже.
Описание в зап. книжках:
«28-го нoябpя <ст. ст.> (ровно 2 недели, как дети в приюте.) — Сил нет писать.—Пороху нет писать. Гадалка на вокзале сказала, что я успокоюсь червонным королем и своим домом.
Письмо к Aлe, после первого посещения ее в приюте
Алечка! Это письмо ты прочтешь уже в Борисоглебском. Будет топиться печечка, я буду подкладывать дрова, может быть удастся истопить плиту — дай Бог, чтобы она не дымила! — Будет вариться еда — наполню все кострюльки. Ты будешь есть — есть — есть! — Будет тепло, завесим окна коврами. — Аля, уходя я перекрестила красные столбы твоего приюта. Аля! Ангел, мне Богом данный! У меня глаза горят от слез. Дай Бог — Бог, на коленях прошу Тебя! —чтобы всё это скорей прошло, чтобы мы опять были вместе. ___ (Не кончено.)
Меня презирают — (и в праве презирать) — все. Служащие за то, что не служу, писатели зато, что не печатаю, прислуги за то, что не барыня, барыни за то, что в мужицких сапогах (прислуги и барыни!) Кроме того — все — за безденежье. 1/2 презирают, 1/4 презирает и жалеет, 1/4 — жалеет. (1/2 + 1/4 + 1/4 = 1) А то, что уже вне единицы — Поэты! — восторгаются.
7. Следующая неделя – никаких сдвигов. Цветаева не едет в Кунцево и никого не вывозит. 6/19 декабря 1919 года записывает в записной книжке:
«6-го дeк 1919 г., ст. ст. Я так мало женщина, что ни разу, ни разу мне в голову не пришло, что от голода и холода зимы 19 года есть иное средство, чем продажа на рынке».
8. Еще через десять дней Цветаева навещает наконец 16-17/29-30 декабря Алю. Дает ей хину. Опять обещает при расставании приехать за ней на следующий день и забрать домой. Опять и не думает исполнять.
Описание этого визита Цветаевой в ее записной книжке:
В первый раз, когда я шла к Але в приют, я не особенно боялась: озабоченность незнакомой дорогой (никогда — до идиотизма — не нахожу) — добрая слава детских колоний — некоторая ирреальность Алиной болезни (больной я ее еще не видела) — я чувствовала беспокойство — озабоченность — но не страх. Но второй раз — после первого посещения и тетрадки — и еще ночи в холодной канцелярии, не раздеваясь, под шубой — второй раз я шла, как осужденная на смерть. — Снега, снега. Чернота елей. Смерть. Иду, как призрак, спотыкаясь на кривых каблуках,— метель.— Дорога уже сейчас мало видна,— как буду возвращаться? — Несу Але 2 куска сахара и 2 лепешки,— их дала мне Л<идия> А<лександровн>а — купить в Кунцеве ничего нельзя. Ах, взойти бы в какую-н<и>б<удь> избу, обменять бы браслет на хлеб, но у меня такой подозрительный вид — и сразу будет такой противоестественпый голос — или слишком жалкий или дерзкий (всегда, когда продаю) — и никто не поверит, что у меня дочь в приюте. Дорога бесконечна. О, это конечно не 3 версты, а по крайней мере шесть. Метель метет, ноги вязнут в новом снегу. Незадолго до приюта встречный мужик предлагает подвезти. Сажусь. Рыжая борода, ясные, ясные — хитрые и детские — голубые глаза. Расспрашивает, служу ли. Чувствую — как всегда — смутный стыд — и, предвидя осуждение, если скажу нет, говорю да.— «Где?» — «В Кооперации». Муж моряк, пропал в Севастополе.— «Так, так». Вот оно «Центро» — соскакиваю, благодарю. Тоска в животе (entraiiles) {недрах (фр.)} было стихшая от разговора с мужиком — превращается в тошноту. Заставляю ноги идти. Красные столбы приюта.— О, Господи! — Вся обмираю. Дом. Лестница. Запах сосны. Множество детей, никого не различаю. Умоляюще: «Я кАлечке». И кто-то из детей (кажется, мальчик): — «Алечке хуже! — Умер Алечка!» Я уже наверху У стены — Лидия Конст<антиновиа>. Хватаю ее за обе руки, почти что прижимаю к стене. — «Ради Бога — ради Бога — ради Бога — скажите: правда?» — «Да нет же — как Вы испугались!» — «Умоляю Вас!!!» — «Да нет же, они шутят,— так — зря говорят». — «Да нет, умоляю Вас!!!» — «Правда — шутят. Идемте же!» Огромными шагами подхожу кАлиной постели. Бритая голова из под одеяла — протянутые руки — жива! — «Аля! Ты опять плачешь! Что с тобой? Тебе хуже?» — «Очень голова болит и ухо болит». Ее кровать в углу между двух незамазанных окон. Бритая голова. Продуло.— Лежит в одной рубашке — какой-то чужой — сплошные прорехи. Мимоходом замечаю, что пол нынче мыт. — «Да, она всё плачет, всё плачет, вот и голова болит» — говорит Лидия Конст<антиновна>.— С трудом скрывая негодование, даю Але порошок хины.— <Что это Вы ей даете?» — «Хину».— «А луште бы не давали, от нее завал в желудке делается и в ушах звенит». — «Д<окто>р еще не был?» — «Да нет — далёко — раньше, когда мы жили возле госпиталя, я их водила». Некоторые дети выздоровели. В комнату ежесекундно врываются здоровые, Лидия Конст<антиновна> гонит, они не слушаются. Аля кашляет, как безумная, возврат коклюша. Жилы на лбу и на шее надуваются, как веревки. Весь белок глаз — Алин голубоватый, чуть бледнее зрачка — белок! — воспален, как кровь. Нздзир<ательница> ворчит: «Привезли с коклюшем, я с начала говорила, что у них коклюш. Теперь все закашляли». Не помню, как, разговор переходит на школу: — «Всё упрямилась, упрямиласъ, а потом послушалась, пошла. Помилуйте — там и завтрак дают, туманные картины показывают. Сначала она все твердила, что не хочет без ? писать, а я ей говорю — «Когда еще до ? дойдут, а ты пока походи, посмотри картины, еще чему доучись, учителя хорошие»... И Аля, в слезах: — «Нет, я не ходила! Марина, только не верьте! Я всё время во дворе стояла»... — «Хорошо, хорошо, это всё глупости, успокойся, Алечка, я тебе верю»... (Одна против всех! — Была ли я права?) Занимаюсь переводом Али на другую — свободную — кровать. Доски не сходятся. Распоряжаться в чужом месте — да еще не своим ребенком — (я ведь «тетя») — это абсолютно противоестественно для меня — о, проклятая воспитанность!' Но дело идет об Алиной жизни — и заставляю себя настоять на своем. Чувствую смутное недовольство надзирательницы. Наконец Аля переложена. Л<идия> К<онстантиновна> надевает ей чистую рубашку, я — платье и куртку. — «Уж очень Вы ее кутаете,— вредно». — «Но у Вас не топлено». Между кроватями мотается Ирина. Даю Але сахар. Взрыв кашля, Аля с расширена; ыми от страха глазами молча протягивает мне вынутый изо рта сахар: в крови. Сахар и кровь! Содрогаюсь. — «Это ничего, Алечка, это от кашля такие жилки лопаются». Несмотря на жар, жадно ест. — «А что ж Вы маленькую-то не угостите?» Делаю вид, что не слышу.— Господи! — Отнимать у Али! — Почему Аля заболела, а не Ирина?!!— Выхожу на лестницу курить. Разговариваю с детьми. Какая-то де-вочка: — «Это Ваша дочка?» — «Родная». В узком простенке между лестницей и стеной — Ирина в злобе колотится головой об пол. — «Дети, не дразните ее, оставьте, я уже решила не обращать на нее внимания, скорей перестанет», говорит заведующая — Настасья Сергеевна. — «Ирина!!!» — окликаю я. Ирина послушно встает. Через секунду вижу ее над лестницей.— «Ирина, уходи отсюда, упадешь!» кричу я.— «Не падала, не падала, и упадет?» говорит какая-то девочка. — «Да, вот именно», говорю я протяжно — спокойно и злобно — «не падала, не падала — и упадет. Это всегда так». — «И разобьется», подтверждает усмиренная девочка. Возвращаюсь к Але. Алина соседка ноет: — «Поесть хоцца, поесть хоцца»... И Петя -— Иринин ровесник — хнычет. — «А ты не плачь!» усовещеваст кто-то из детей,— «как есть захотел, так плакать? Это не хитро!» — «А больным сегодня второго не будет!» влетает кКто-то с вестью. — «Сегодня картошка и второго не дадут». — «Дадут», говорю я упрямо — и в ужасе. Тот же суп — то же количество — без хлеба. Опять взрослые дети присутствуют при дележе. Л<идия> К<онстантиновна> сердится: «Не-бось, не утаю. Что вы думаете, сама съем?» (Забыла сказать, что с болью в сердце не исполнила Алиной просьбы: не могла принести ей ложки, у Л<идии> А<лександровны> были только серебряные.) Ирину уносят на руках обедать. Суп съеден. Жду, жду Очевидно, второго не будет. Приходит кто-то с вестью, что больным дадут по яйцу. Алин запас съеден. Сижу в тоске. — «Тебе бы теперь хорошо поспать, жалко мне тебя», говорит Л<идия> К<онстантиновна> Ирине, «да и не знаю куда тебя положить,— обаелаешься». Укладывает ее поперек большой кровати, на какую-то подстилку, покрывает шубой. И — минуты через 3 — испуганный вопль той же Л<идии> К<онстантиновны> — «0х, ox, ox! Начинается!» Схватывает Ирину, сажает, но дело уже сделано. Через некоторое время Аля просится. Приношу предмет с водой, сажаю ее. Когда Л<идия> К<онстантиновна> возвращается, она всплескивает руками: — «Ах, что Вы наделали! Ведь это я постирать принесла! Где ж я теперь воды-то достану?!» Я злобно молчу. Уходя, я оставляю Але полпорошка хины: — «Алечка, это ты примешь вечером,— смотри, вот я здесь положу, не забудь»,— и, обращаясь к Л<идии> К<онстантиновне>: — «А этот порошок Вы ей дадите утром, очень Вас прошу, не забудьте». — «Хорошо, хорошо, только напрасно Вы ее хиной пичкаете, от нее звон в ушах делается». — «Ради Бога, не забудьте!» — «Хорошо, хорошо, я его в башмак положу». Гляжу в окно: снег очень померк. Огромная метель. Очевидно, скоро стемнеет. Я все хотела дождаться яйца, но дольше ждать нельзя,— и так уж не знаю, как дойду. — «Ну, Алечка, Христос с тобой!» — В глубокой тоске наклоняюсь, целую. — «Не плачь, я завтра обязательно тебя увезу — и мы опять будем вместе — не забудь хину! Ну, моя радость...» Когда я вышла, было уже серо. Я вспомнила прилив и отлив — роковое прилива и отлива. Я могу лететь, как угодно — тьма всё-таки опередит меня.—Метель.— …
* * *
Кроме того, 16/29 декабря она сочинила стихи:
В синем небе - розан пламенный: Сердце вышито на знамени. Впереди - без роду - племени Знаменосец молодой. В синем поле - цвет садовый: Вот и дом ему, - другого Нет у знаменосца дома. Волоса его как лен. Знаменосец, знаменосец! Ты зачем врагу выносишь В синем поле - красный цвет? А как грудь ему проткнули - Тут же в знамя завернули. Сердце на - сердце пришлось. Вот и дом ему. - Другого Нет у знаменосца дома. 16/29 дек. 1919 г.— Госпиталь.—
19 декабря и чуть позже вдохновение пробило ее еще на три текста.
О души бессмертный дар! Слезный след жемчужный! Бедный, бедный мой товар, Никому не нужный! Сердце нынче не в цене, - Все другим богаты! Приговор мой на стене: - Чересчур легка ты!... 19 декабря 1919
Я не хочу ни есть, ни пить, ни жить. А так: руки скрестить - тихонько плыть Глазами по пустому небосклону. Ни за свободу я - ни против оной - О, Господи! - не шевельну перстом. Я не дышать хочу - руки крестом! Декабрь 1919
Поцеловала в голову, Не догадалась - в губы! А все ж - по старой памяти - Ты хороша, Любовь! Немножко бы веселого Вина, - да скинуть шубу, - О как - по старой памяти - Ты б загудела, кровь! Да нет, да нет, - в таком году Сама любовь - не женщина! Сама Венера, взяв топор, Громит в щепы подвал. В чумном да ледяном аду, С Зимою перевенчанный, Амур свои два крылышка На валенки сменял. Прелестное создание! Сплети - ка мне веревочку Да сядь - по старой памяти - К девчонке на кровать. - До дальнего свидания! - Доколь опять научимся получше, чем в головочку, мальчишек целовать.
Декабрь 1919
|
|
|
| Comments: |
![[User Picture]](http://l-userpic.livejournal.com/13401718/2753433) | From: el_d 2009-06-19 04:12 pm (UTC)
| (Link)
|
Это уже безумие какое-то. Полное.
С уважением, Антрекот
Это не безумие. И это тоже еще не самое замечательное.
![[User Picture]](http://l-userpic.livejournal.com/13401718/2753433) | From: el_d 2009-06-19 04:42 pm (UTC)
| (Link)
|
Допустим, младшую она не любила. Считала сумасшедшей - и так далее. Но старшую-то...
С уважением, Антрекот
А как бы оно поэтически было, если б и старшая умерла... продолжение единственное... это же пир духа был бы на все следующие годы.
Но на самом деле все было проще. Она не хотела работать, не хотела никем заниматься, она хотела только принимать возвшщенные позы, вещать, стихослагать и обо всем этом разговаривать. К концу 1919 это было совсем трудно - с детьми. А тут возможность их сбагрить.
За жизнь Али она не боялась до января. И до известной степени правильно не боялась: если Аля при условиях в этом доме не умерла от лихорадки и истощения, то, значит, ее болезни в ноябре-декабре были не такие уж страшные, в смысле - не грозили явно скорой смертью. А страдания Али -вот это уж точно был для нее пир духа и предмет ломания перед самой собой вокруг этого пира. Живи с ней Аля - разве она бы такие тексты произвела? Никакая Анна Франк за этим не угонится, ее враги хотели сжить со свету и она не объяснялась им в любви.
Но она совершенно нормальна. Умом и волей - совершенно нормальна. А всем остальным - так это не называется ненормальностью, это теперь вовсе никак не называется, а раньше называлось противуестественным изуверством.
![[User Picture]](http://l-userpic.livejournal.com/13401718/2753433) | From: el_d 2009-06-20 12:23 am (UTC)
| (Link)
|
Ну стихи - это и правда ест. Во всяком случае, бывает. Но тут - тут ведь именно безумие. Дело не в личных качествах - ты посмотри на ход мыслей.
С уважением, Антрекот
Ей-Богу, ты слишком хорошо думаешь о людях, как о виде. У тебя любой Фома Фомич Опискин оказывается не в себе, в то время как он просто скотина - потому что ну не может же нормальный человек, хоть бы и злодей, так глупо провираться и противоречить сам себе? Потому у тебя и в текстах злодеи бывают только понимающие сами себя (как они себя оценивают - дело иное, но вот понимают они себя адекватно, они ЗНАЮТ, что делают - просто могут считать, что так оно и надо) и в злодействе своем собранные и логичные. Если у тебя злодей, так он будет гораздо ближе к О'Брайену или Сайму, чем к Парсонсу, а между тем большинство негодяев - типа Парсонса, а не Сайма. Если человек воинствующе алогичен, то он кажется тебе ненормальным - а это просто такая, большинству вполне вкусная, форма самооправданий и самоумилений.
Смотрю. Никакого безумия в ходе мысли не нахожу. Вижу человека, который думает только о себе, считает это оправданным (она же Поэт), не хочет ничего ни для кого делать (иначе как в том случае, когда это будет означать полную потерю лица даже по его собственным меркам - и по меркам его друзей, если они узнают, мнения друзей она боится), и очень не любит возиться с больными или дефективными - предпочитает сбыть их с рук хоть в морг, только бы с ними не возиться. Но - с поправкой на то, чтоб при этом все-таки не вышло полной потери лица по его собственным (редкостно сволочным, но все же не бесконечным) меркам и разрыва с друзьями и мужем, которые детоубийцу не поймут. Ну и смерти старшей дочери она ДЕЙСТВИТЕЛЬНО очень не хотела. Правда, возиться с ней больной (и даже здоровой) она тоже ОЧЕНЬ не хотела. И работать для них она уж совем категорически не хотела. И какое из этих нехотений превозможет, было неясно, и перипетии ноября-января именно борьбой этьих нехотений (обычно - в пользу второго) и объяснялись. По своему складу она была готова оставлять ее на муки в гноище, но, видимо, так, чтобы так все-таки не умерла очевидным образом из-за этого. По своему складу она готова была до последнего рубежа делать перед собой вид, что дочери смерть и не грозит, хотя бы таковая ей уже давно грозила - лишь бы не заниматься дочерью, - она даже готова была на почти верную смерть посылать ее в "санаторию" в феврале, только чтоб с ней не возиться, а если не получится - то чтоб их взяли к себе Звегинцевы, только чтоб не возиться с Алей самой, - именно так оно все и было, - но вот в январе что-то щелкнуло (сестры Эфрон особенно заволновались, судя по тому, что Вера Эфрон помогала ей у Жуковской с Алей), и она ее забрала - о, конечно, не на свои собственные руки, а прежде всего на руки Жуковской. Думаю, что нет никаких сомнений в том, что занимались Алей прежде всего Жуковская и Эфрон, а она стишки 1913-1915 редактировала.
Ну и еще этот человек очень любит все оформлчть в пафосно-красивых позах, не замечая, как это омерзительно выглядит, и как она поминутно в своей экспрессии провирается и себе же сама противоречит. И вот ты этот последний момент берешь, и решаешь, что раз она этого не замечает, то она не в себе! Да тогда любой воинствующе наглый, безответственный и самовлюбленный человек не в себе. Тетка из анекдота, которая в ответ на укор: "почему я давала Вам дкуршлаг целым, а Вы мне его вернули сломанным" говорит "Я у вас дуршлаг, во-первых, не брала, во-вторых, я вам его вернула целым, а в-третьих, он уже и был сломанным, когда вы мне его давали" - она так тоже получится не в себе. Совершенно она в себе, просто мало кто при самооправданиях и самоподаче так уж особенно следит за логикой.
Турнирная таблица нехотений Цветаевой в конце 1919:
![[User Picture]](http://l-userpic.livejournal.com/13401718/2753433) | From: el_d 2009-06-20 12:16 pm (UTC)
| (Link)
|
Нет. Мне кажется ненормальной не только воинствующая алогичность, но еще и ее характер. Да там можно просто начинать с манеры строить фразу, по-моему. И сама ситуация, когда первой ценностью оказываются переживаемые эмоции и производимые стихи - а производящий их человек должен быть этих стихов достоин, по сложным абсурдным критериям - она просто описана в соответствующих медицинских документах.
С уважением, Антрекот
Слово "ненормалный" безразмерно и многосмыслово. Естественно, вести себя так как она - ненормально.
Все то, что мы назвываем "вменяемый негодяй, сволочь, садист" именно что и описано в медицинских документах. Но от этого он не становится "не в себе" и не "сволочью". Нас здесь интересует только тот кусок смысла слова "ненормальный", который совпадает со словом "невменяемый". Невменяемый - это совсем не тот, кто описан в мед. документах, в них любой описан. Невменяемый - это тот, кто либо не МОЖЕТ (нещависимо от своей воли) осознать фактические последствия своих действий - ну вот режет слабоумный человека, а не понимает, что человеку от того больно и он помрет, - либо тот, кто медицински НЕ МОЖЕТ себя контролировать, в ком соответствующий механизм отсутствует или чем-то внешним сломан. Не отключен им самим, а просто сломан. То есть тот, кто ведет себя "как пьяный", но не потому, что сам напился, а в нем это само случилось.
К МЦ не относится ни то, ни другое. Она вменяема.
![[User Picture]](http://l-userpic.livejournal.com/13401718/2753433) | From: el_d 2009-06-21 07:42 am (UTC)
| (Link)
|
Так это юридическая невменяемость. Когда вины вообще нет, потому что вменять некому и нечего. А медицинская много пошире будет (и ответственность в себя включает). Когда человек считает, что жизни он достоин только в качестве радара, а чтобы быть правильным радаром, он должен быть соответствующим образом устроен - и дальше идут сложные ритуальные абсурдные совершенно критерии - то место его в клинике. А в том уникальном случае, если то, что он из себя производит, важно и нужно, а при излечении оно производиться не будет - то сделать так, чтобы оно навредить другим не могло. (Самые умные и ответственные из таких людей такие меры сами принимают, но это редко бывает.) И счет к такому человеку - это счет за то, что он не осознал, что его отклонение опасно/не придал тому значения - и продолжал себя вести разрушительным для других образом даже в ситуациях очевидных. В данном случае - детей не заводить вовсе, а если уж а) случилось, б) понимаешь, что мешают и что преодолеть себя по этой линии ты не можешь - отдать в правильные руки. И вот то, что этого не было сделано - и не было по сугубо ритуальной необходимости - вот это, как по мне, и есть самое черное в этой истории. А что внутреннее устройство кривое - так не сам же человек себя так изнутри устроил и эту наркотическую зависимость у себя завел.
С уважением, Антрекот
"А что внутреннее устройство кривое - так не сам же человек себя так изнутри устроил и эту наркотическую зависимость у себя завел".
А кто же еще? Если так судить, то вообще НИКТО ни в чем не виноват. Федя (взрослый), увидев у Васи красивую коллкеционную машинку, Васю убил, а машинку себе забрал.
Неужели мы скажем: "Ну не он же сам так криво себя изнутри устроил, что так захотел машинку и не смог удержаться от убийства?"
В чем отличие этого случая от цветаевского? Ни в чем. Любого так можно обхявить ад хок мелицински невменяемым.
Добро бы еще у МЦ в самом деле была та навязчивая идея, что похэт не должен работать и о ком-то заботиться - вот не должен, и все. Ничуть. Не было такой идеи. В приют она их сдавала вовсе не по этому лозунгу, а уверяя себя, что там им будет ЛУЧШЕ. Когда ее ткнули в то, что там КАТАСТРОФИЧЕСКИ ХУЖЕ - она не про идею о поэте вспомнила, а сочла, что ребенка надо срочно вывозить. Что не вывезла - это не по навязчивой идее, а потому что лень. Ирину на смерть оставила - тем более, та еще и противна ей была.
Нет, его место не в клинике. Место ему - под силовым давлением среды, начиная от мужа и родителей - а по средствам начиная от слов и кончая ударами. Клиника тут - все равно что в ответ на нападение врага предлагать ему свое достояние, жену и детей, чтобы психологию его оздоровить лаской. По этой логике ЛЮБОГО насильника и убийцу надо исключительно в клинику.
![[User Picture]](http://l-userpic.livejournal.com/13401718/2753433) | From: el_d 2009-06-21 10:24 am (UTC)
| (Link)
|
***Федя (взрослый), увидев у Васи красивую коллкеционную машинку, Васю убил, а машинку себе забрал. Ха. Вот я тот Федя. Никаких барьеров у меня тут нет, кроме тех, что мной лично поставлены. И, честное слово, это не я :). Оно всегда так было.
***А клиника только раздувает наихудшие стороны данного эго, и так чудовищно раздутого и перекормленного. Откуда у тебя такое странное представление о психиатрии? Как человек, такие вещи переводивший, уверяю тебя, кормлением эго там никто не занимается.
С уважением, Антрекот
Ты тот Федя)). Пушкин - очень испугали! - как писала та же Цветаева
Мы и сами Тетринии, исключая как для малых сих, состоящих под нашей рукой.)))
Но ты-то барьеры поставила себе? Поставила. Я вроде тоже поставил.
Стало быть, воля над этим "оно, которое всегда так было", нам дана?\ Дана. И всем дана, кроме слабоумных.
Ну вот, а Марина Ивановна барьеров ставить не желала принципиально. По собственной воле. Очень этим гордилась.
За то и стоит всех положенных слов. А я или ты не поставили бы - и мы бы стоили всех тех же слов. Ни у нас, ни у нее дырки в голове нет.
Про психиатрию. В австралийской не занимаются) Но, кстати, Цветаеву и едва ли бы взяли туда. К психотерапевту - да. Если бы сама захотела. Так она бы не захотела.
А если бы ее удалось УГОВОРИТЬ на это, то это был бы очередной мегапроект, который именно что только раздул бы ей эго. Такого больного можно вылечить (в лотличие от настоячщего слабоумного или шизхоыфреника) только если он хочет вылечиться сам и считает себя больным.
![[User Picture]](http://l-userpic.livejournal.com/13401718/2753433) | From: el_d 2009-06-22 08:13 am (UTC)
| (Link)
|
Так понимаешь ли, тут нужно, чтобы человек а) понял, что с ним что-то совсем не то б) и сообразил, что с собой делать.
В данном случае все может быть, но вот на стадии больницы (а) должно было произойти. С (б) могли быть сложности.
С уважением, Антрекот
К моменту посещения больницы там давно уже нечему было оглядываться и давать оценки.
Привязывать годовалую и двухлетнюю девочку (свою же дочь), не мыть ее, бить ее, чтоб голоса не подавала, не играть и не разговаривать с ней - кто это все делает, относительно того уже не надо ждать, что он "проснется" в больнице. Уже нелюдь законченная.
Это же все было до всякой больницы.
Вот я тебя уверяю), что в таких случаях клиника только развращает, а помогает только физическое принуждение и/или физическая боль. Когда существо не то что головой сознает, а всей шкурой чувствует, что ЕСТЬ и другие люди, и они сильнее. И что за красную лампочку БУДЕТ удар током - и истериками это не сдвинешь и не пробьешь. Что тебе _придется_ прогибаться под дисциплину и обязательства - добром не хочешь, прогнешься злом. Хочешь - работай срели других людей как положено члену команды - раз уж сама пошла в команду и детей родила, - за совесть, а не хочешь - все равно будешь, но за страх. И так пока твое нынешнее эго не будет раздроблено в клочья, расколото и собрано заново. Раз уж так криво выросло, и ты с этой кривизной влезло в обязательства.
Даже самые малые дозы этого лекарства отлично помогают в таких казусах. А клиника только раздувает наихудшие стороны данного эго, и так чудовищно раздутого и перекормленного.
Турнирная таблица нехотений Цветаевой в конце 1919:
1. не хочет работать (вообще никак) для прокорма детей - приоритетное нехотение во всех случаях. 2. не хочет, чтоб дочери околели непосредственно у нее на руках - приоритетное нехотение во всех случаях. И эмоционально тяжело, и потеря лица. 3-1. не хочет возиться и со здоровыми детьми (ее обращение с Ириной до всяких болезней - за это при возможности надо крушить человека - если ему еще предстоит за кого-то отвечать - до полного распада личности, глядишь, потом что-то получше из обломков соберется, потому что хуже все равно некуда). 3-2.не хочет возиться с больными детьми 4. Не хочет, чтоб дети оказались на гноище, в голоде и холоде, и отчаянно страдали. 5. Не хочет, чтоб дети умерли на этом гноище.
Нехотение 4 - самое слабое, им охотно жертвуют ради нехотений 3: Цветаева с 27 ноября ЗНАЛА, что это гноище, и еще полтора месяца не желала забирать оттуда Алю, а Ирину - вообще не хотела забирать.
Нехотение 5 идет примерно на равных с нехотением 3.2 в отношении Али. Она не забирала ее больную полтора месяца, когда забрала - то только с размещением в чужой квартире и под условием сильной чужой помощи, в начале февраля хотела сплавить сильно заболевушую Алю в санаторий, где бы та, скорее всего, и померла. Даже в отношении Али нехотение 3.2 оказывается чуть ли не сильнее (хотя ненамного) нехотения 5.
Нехотение 5 неизмеримо слабее нехотения 3.2 в отношении Ирины. Поэтому Ирину она так и оставляет на смерть.
Ну вот этот баланс нехотений, а также желание впарить окружающим нечто более приглядное, и определяет и все, что она делала, и все, что она писала.
Она - не в себе? Дай Бог каждому такую хватку, последовательность (не во вранье, - тут она позволяет себе непоследовательность - а в поступках) и сметку! Просто ее лозунг был с самого начала: я никогда не буду трудиться, я никогда не буду делать того, что не хочу (не хочу "от желудка", еще до вмешательства этизированной воли, в том смысле, в каком солдат не хочет идти в атаку - идти-то он идет, так что в некотором другом смысле и, хочет, но я сейчас про то не хочу, каким он Не хочет идти в атаку), а все должны делать то, что я хочу, а когда не делают, то сволочи, но если мне от них надо что-то самой для себя, то с их позицией приходится считаться. И когда мои собственные желания конфликтуют - тоже начинаются метания.
Я не хочу сохранять Ирину (я хотела бы, чтоб она не застила мне глаза, но я не хочу просто ее убивать или уморить), я хочу сохранить Алю, я не хочу с ними возиться, я не хочу, чтоб сестры Эфрон рассказали про меня гадости мужу, я не хочу, чтоб мои друзья от меня отвернулись с ужасом, я хочу пафосно красоваться во всех ситуациях.
На выходе баланса этих желаний получаем то, что получили. Где ты тут видишь хоть тень от "не в себе"?
Какое же безумие? Ты же знаешьотлично ее жизнь. Безумие - полное или фасеточное - это когда заговариваются, не знают, который сейчас год, обирают с себя невидимых тараканов, впадают в ДЕЙСТВИТЕЛЬНО неконтролируемую ярость или иные формы амока, перестают складывать два и два ВООБЩЕ (а не только тогда, когда им это очень нужно), слышат голоса и убеждены, что Марья Ванна - агент марсиан, а лифты - злые демоны. Вот это все - безумие. Все остальное - глупость, трусость или подлость.
![[User Picture]](http://l-userpic.livejournal.com/13401718/2753433) | From: el_d 2009-06-20 11:58 am (UTC)
| (Link)
|
Еще раз. Вот человек шестидесяти лет - трезвый и здравый в принципе - остается в Бендерах, задержав там семью, потому что хочет получить пенсию. Какая к барлогам пенсия, в городе на улицах сейчас бои начнутся... Как мы туда потом проехали, я не знаю до сих пор. Он в своем уме? Вот человек, попав в аварию в Австралии посреди нигде и вне зоны действия сотовых, обнаруживает, что муж положил в багажник _газированую_ воду. И со злости грохает полторалитровую пластиковую бутылку этой воды - питьевой и несладкой, просто газированой - о землю. С соответствующими последствиями. К их счастью по дороге проехал грузовик. Объяснить свое поведение потом дама - вообще-то несклонная к истерическим жестам - не могла. Вот просто разбились, связи нету, да еще и вода газированая. Вот я выхожу из дома в 8 утра. Сажусь в машину. Нажимаю на газ. И въезжаю в стену парковки. Все это - фиксируя свои действия. Низачем. Просто спать больше надо.
Ну вот что тут глупость, трусость или подлость? По-моему, ничего. По-моему, все это описывается словосочетанием "неадекватное поведение".
С уважением, Антрекот
Еще раз. Вот человек шестидесяти лет - трезвый и здравый в принципе - остается в Бендерах, задержав там семью, потому что хочет получить пенсию. Какая к барлогам пенсия, в городе на улицах сейчас бои начнутся...
В своем, конечно. Он сделал объективную глупость, причем по понятной причине: не мог поверить, что такое действительно начнется. А пенсия нужна. Или по упрямству. Но уж точно в здравом уме.
Вот человек, попав в аварию в Австралии посреди нигде и вне зоны действия сотовых, обнаруживает, что муж положил в багажник _газированую_ воду. И со злости грохает полторалитровую пластиковую бутылку этой воды - питьевой и несладкой, просто газированой - о землю. С соответствующими последствиями.
Опять же в своем уме. Объективно идиотская реакция аффекта в шоковой ситуации прежде чем успела подумать о последствиях.
И случай, попавший потом в кинематограф. Трое на яхте посреди моря. Двое ныряют. Третий СНИМАЕТ НАРУЖНУЮ ЛЕСЕНКУ С БОРТИКА, КЛАДЕТ ЕЕ НА ПАЛУБУ, а потом тоже ныряет. Обратно забраться не могут без лесенки, все трое гибнут.
Потрясающе идиотский поступок, человек не сооборазил, что в итоге будет, расслабился. Но в своем уме.
"По-моему, все это описывается словосочетанием "неадекватное поведение".
Да, только это не имеет никакого отношения к "не в себе". Это значит, что у человека произошел сбой в соображалке, который он вполне мог бы не допустить. "Не подумавши". Это разновидность именно что _глупостей_, которые способны совершить все. За самые яркие проявления таких глупостей дают Дарвиновские премии. Тут этически не за что винить, это другое дело.
И это не имеет ничего общего с историей с Цветаевой.
То есть из трех компонентов, мной указанных - все остальное либо глупость, либо трусость, либо подлость - все, тобой описанное именно что подпадает под первый компонент, "глупость". Практически все люди, хоть самые сверхумные, в разное время делают глупости. Но вовсе не все делают таким же макаром подлости.
![[User Picture]](http://l-userpic.livejournal.com/13401718/2753433) | From: el_d 2009-06-21 07:50 am (UTC)
| (Link)
|
Так вот, это не глупость (какие пенсии в осажденном городе), это - временное помутнение. А теперь представь себе, что у человека в определенной сфере оно не временное. А постоянное. Что он там ошибается всегда. Он тут дурак. За что он отвечает - в сознательном возрасте? За ответственное обращение с собой. Знаешь, что у тебя работа и душевное обслуживание работы на первом месте, а все, что отвлекает, расценивается как вражеская деятельность - и отрегулировать это ты сам не можешь... будь любезен, принимай меры, чтобы самым серьезным последствием такого твоего устройства была максимум чья-нибудь обида. Не сделал? Отвечаешь за последствия. Как близорукий человек, который сел за руль без очков - и задавил пешехода. С него по определению спросят больше - он создал _заведомо_ опасную ситуацию. В данном случае четырежды опасную, потому что дети беспомощны.
С уважением, Антрекот
"Он тут дурак."
Такое ОЧЕНЬ РЕДКО бывает, но это не случай Цветаевой.Все она видела, все понимала, 27 ноября все оценила и увидела очень правильно. А до того она НЕ ХОТЕЛА знать правду - и потому ее не проверяла, а то правда помешщала бы ей сбагрить детей.
Будем считать, что Гитлер был просто дурак по части евреев и не понимал, что им бывает больно? Ну вот блок у него на это стоял? А когда он отдавал приказ об особой подсудности на востоке, он просто был дурак и не представлял себе - не МОГ представить, - что это получится не приказ о свободной инициативе солдат в уничтожении партизан без военно-юстиционной мороки, а приказ о свободных изнасилованиях? Нет, он все-таки отлично мог себе это представить, и лиьбо прелдставлялЮ либо блокировался, потому что НЕ ХОТЕЛ представлять, а не не мог.
А это не смягчаюшее, это отягчающее. То же с МЦ до 27-го ноября. А с 27-го вообще для обсуждения вопросов о том, что она чего-то не осознавала, не остается никакого места.
В чем она была "дура"? В том, как голод и отсутствие воача влияюбт на детей? Нет, она была умная, она 27-го обо всем этом кричала и пыхтела, и Але поклялась, что завтра же ее вывезет в сытость и тепло (а противная Ирина пусть доходит, ее забирать обратно никто и не собирался в ноябре - декабре даже на словах), домой приехала, цидулю ей об этом написала трогательную...
Написала, разрядилась эмоционально, и на три недели вообще на нее забила. Приехала 16 декабря навестить. А не забирать.
И вот ЭТО ты называешь "дурой в жтой области"? Это не так называется.
![[User Picture]](http://l-userpic.livejournal.com/13401718/2753433) | From: el_d 2009-06-21 10:35 am (UTC)
| (Link)
|
***Будем считать, что Гитлер был просто дурак по части евреев и не понимал, что им бывает больно? Понимал вполне. Полагаю. Да и Цветаева, полагаю, понимала каким-то органом, что ничего хорошего не проиходит. А вот приоритеты стояли так, что значения особенного это понимание не имело. Я просто изнутри такие вещи знаю. Связи действие-последствие в голове нет, разве что умозрительно где-то, но это все на периферии, а на передний план вылезает, только когда используется для чего-то нужного или уж так серьезно станет, что игнорировать уже нельзя. Просто, когда люди так со своим здоровьем обращаются, например, их даже толком не ругают - разве что врачи, которым это разбирать, да близкие, по той же причине. А когда с чужим - шуму уже больше. Так вот, человек, у которого такая дыра есть, чем обязан - он обязан ее отследить и принять меры.
С уважением, Антрекот
![[User Picture]](http://l-userpic.livejournal.com/93284724/2265717) | From: _lapochka 2009-06-21 03:16 pm (UTC)
Согласна с Антрекотом. | (Link)
|
Причём по пункту, по которому всегда с ним расходилась. Судя по поведению Цветаевой и её реакциям, она была не в себе, нездорова на голову, ненормальна. Нормальные вменяемые мрази так себя не ведут. У них мразотность прорывается, злоделание, чудовищность, злоба. Прорывается осознание того, что невменяемость напускная. А тут всё натуральное.
не совсем нормальна все же. при всем ужасе истории тут поражает одна вещь - одержимость "тетрадками". это знак некоторого безумия, вовсе не священного. такое маниакальное писание вроде бы и есть так называемая "канализация" нехорошего психического состояния. (в данном случае очень подходящее слово.) дурная энергия выходит через найденный канал, и человек вроде бы здоров становится. цветаева на этом жила, как на наркотике и лекарстве. как только создавалась угроза, что отнимут, начинались неадекватные поступки. когда пришлось прекратить почти совсем, не смогла выжить. то есть это даже не "ремесло", как она называет, а телесное неинтеллектуальное занятие, как чесаться. причем ей явно кажется, что эта зависимость тотальная и всеобщая, что только в ней есть жизнь. и не только ей, как вижу;)
все это производит впечатление чего-то очень непристойного, воистину непечатного.
Мне кажется, дело было в другом. Ведь писать тетрадки она и в эвакуации в 1941 могла сколько угодно. (И непохоже, что она этим от своей дурноты очищалась, скорее она в ней укреплялась).
Повесилась она потому, что впервые не смогла навязать свое "я так хочу" реальности. В течение десятков лет она жила (в пределах физических возможностей) по системе "я делаю только то или почти только то, чего хочет моя левая нога, и ничего мне за это не будет, и мое пойдут навстречу". Логика капризного изломанного, чудовищно бессердечного и эгоистичного ребенка, который готов (по меньшей мере, ему так кажется) скорее помереть с голоду, чеим извиниться - если встанет такой выбор - и уверен, что не придется ни извиняться, ни умирать, что в первый ли, в последний ли момент уступят. А если не уступают - впасть в истерику и дальше поскакать.
И это всегда проходило, а с механической советской властью не прошло.
Взять эту историю 1919 года. Надоело возиться с детьми - нашелся приют. Не хотела больную выхаживать одна - нашлись Эфрон и Жуковская. Не желала работать - хватило вещей на продажу. Хотела сама жить в Москве, а детей сбагривать с рук - обычно получалось, и надежда была, главное, что получится.
А в 1941 все не так. Она закатывает истерики, чтоб ей дали квартиру в Москве - ей не дают. Спокойно, без воплей, просто отшивают, и все. В эвакуации ее так же спокойно ставят перед необходимостью: либо работай, либо подохнешь, и работать будешь там, где мы скажем. Ты Поэт? А это нас не касается. Просто не касается, и все. И все это без злобы, без вопалей, спокойно, машинно, и совершенно безнадежно. Не перед кем кочевряжиться. Некому писать письма о том, как с ней плохо обращаются (она уже пробовала - ее отшили). Некого продавливать - советскую систему распределения истериками не продавишь, Поэтством тоже, а больше она ничего не умела. Не на что надеяться - все так и останется. Некого даже ненавидеть - ее не гонят и не третируют, ей всюду готовы помогать - но на условиях "давай и ты, как все. давай работай".
Вот она и повесилась, как вешается шантажист-истерик, на 40-м году истерического шантажа обнаруживший, что все ему говорят: "Нет, здесь больше так не подают. Хочешь вешаться - вешайся, не заплачем. Хочешь выжить - вот тебе черная работа, не обидим". И все это даже без злобы, а так - как в 1940-х вообще с людьми разговаривали.
это верно, все изменилось к 40 году и еще раньше. но установка ее юности и молодости, когда еще не было таких проблем, вроде бы укладывается в картину. то есть она не в коей мере не сумасшедшая, но установки у нее далеки от адекватного восприятия мира: все враждебно, я одна, сижу-пишу, имею право. а в данном ужасном эпизоде показательно поведение несчастной изломанной али. ей нечем спастись, кроме воспаленного писания, которое только и будет одобрено (как она свято уверовала). если, конечно, ее озабоченность порванными бумагами посреди ада не преувеличена заинтересованным автором.
Мне кажется, она и потом не сумасшедшая была. Просто до озверения исказившая себя самопотаканием и тем самым "а мне - можно!", о котором Вы писали.
Про Алю - трудно судить, но есть, мне кажется, еще один фактор. Она, конечно, подсознательно ощущает свое помещение в приют как некое отвержение за провинности. Божество милосердно, оно не укоряет ее, не винит ни в чем, но лишь отдаляет ее от себя - за что, неизвестно, но ясно же, что за что-то! Или длдя испытания верности, или в наказание за вины (В самом деле - как иначе Аля могла себе это объяснить? Она-то знала, что дома ей было неизмеримо лучше, чем в приюте, и она-то знала, что возможности Цветаевой и дальше поддерживать это "лучше" никуда не делись). И вот у нее происходит почти маникальная фиксация на том, чтобы дар = доверенное имущество! матери - сохранить. Если не сохранит - значит, опять провалилась, не прошла испытания, усугубила вину... Поэтому она так и страдает из-за этого.
Что Аля должна была пережить в те полтора месяца, когда мать к ней приезжала, обещала забрать назавтра и снова исчезала на неделю - передать невозможно, и думать невозможно. Было бы ради чего! - бывает необходимо и на бОльшие мучения обрекать ребенка, можно себе представить такую ситуацию. Но в ее случае.. Я более чистого и глубокого зла, кажется, вообще в жизни не встречал. Детей своих замаривают сотни нелюдей, но они хоть параллельно не пишут стихов о тягости разлуки с ними и не пылают пафосом любви к ним...
да, эта ситуация страшной детской травмы, которая влияет на всю жизнь. там изначально было дикое убеждение, что человека, тем более ребенка, не любят просто так, как он есть, а только за некую исключительность. ирине постфактум тоже была пожалована эта исключительность - невероятный музыкальный слух.
В ее записных книжках после записи о декабрьском визите 25 страниц не заполнены. Следующая запись - за март 1920.
"<Последующие 25 страниц не заполнены.> ___ МАРТ 1920 г. Обыкновенно: un c?ur de fer dans un c?ur <описка, надо: corps> de cristal.{железное сердце в хрустальном корпусе (фр.).} Я: un c?ur de cristal dans un corps de fer. {хрустальное сердце в железном корпусе (фр.).} ___ Пока я, идя, подшвыриваю ногой камешек ~ всё хорошо. - Стихи, пьесы, записная книга,— нет, всё-таки тесно! Надо другое, душа переросла (кругом!) и это. К 30?ти годам я наверное напишу хороший роман. ___ …Я не брезглива: потому и выношу физическую любовь. ___ Странно: в минуту наивысшего напряжения совершенно не могу сосредоточиться: ловлю, ловлю, ловлю что-то ускользающее, какая-то молниеносная погоня мысли, точно голова у меня на дне какого-то колодца — и хочу поднять ее, тогда уловлю — и не могу поднять. И ведь НИ О ЧЕМ не думаю! Doucement aimer et etre doucement aimee. (Geoige Sand.) {— Нежно любить и быть нежно любимой (Жорж Санд) (фр.).} ___ Три источника вдохновения: Природа — Свобода — Одиночество. И еще — ребенок. (Лет трех — кудрявый — толстый — к<отор>го хочется целовать — не дух!) ___ Мужчина! — Какое беспокойство в доме! Пожалуй хуже грудного ребенка! Я соскучилась по маленькому ребенку: толстому, здоровому, курчавому, обыкновенному,— которого у меня никогда не было.— Без мировых глаз, без мировой души!' — Пусть и буян и ревун! Чтоб одевать, раздевать, хвастаться им на бульваре, купать, целовать — и чтобы, когда жует, глотал бы (о? Аля!), и чтобы не только глотал — и жевал бы (бедная Ирина!) Не знаю: мальчик или девочка? Знаю: белокурый — здоровый — веселый. — Ребенок.— ___ И Аля (7 л<ет>!!!) — прослушав — с умилением: — «О, милая! Я так понимаю Ваше желание!» ___ Дурак тот кто скажет, что к мужчинам меня стремит — чувственность. I) Не стремит. 2) Не только к мужчинам. 3) У меня слишком простая кровь — как у простонародья — простая, радостная только в работе.- Нет, всё дело в моей душе. ___ В моих жилах течет не кровь, а душа. (Изречение, достойное Али.)"
* * *
И т.д.
ребенок из романа "солярис" ей был нужен.
а еще, если подумать, ведь это событие на фоне всей остальной жизни кажется едва ли не самым страшным непосредственно в ощущении. что еще подобное она видела своими глазами? подробности даже в описании очень сильно травмируют. пускай не любила дочь, хотела освободиться и прочее, но как человеку удалось так быстро справиться с этим впечатлением либо вытеснить его куда-то, мне непонятно. с хрустальным сердцем. ну вообще вы правы, да, это очень здоровая устойчивая психика.
Вот и у меня впечатление, что автор текста совершенно невменяем.
Совершенно вменяем, просто сволочь мировая. Небось ложку мимо рта не проносила.
Чтоб вменяемая сволочь писала, что ей радостно слышать, что у ней дочь неполноценная? Таких не бывает.
Еще как бывает. Чего ж ей огорчаться, у нее же именно на эту тему были ссоры с сестрами мужа. Те утверждали, что Ирина нормальная, а отстало себя ведет от плохого ухода и нелюбви со стороны Цветаевой, а Цветаева настаивала на том, что Ирина именно дефективная от природы, и именно потому отсталая, а вовсе не от ее плохого ухода. Правдой было первое. На эту тему были у нее с сестрами Эфрон большие злобствования.
И тут счастье привалило: СПЕЦИАЛИСТ уверенно говорит, что она именно дефективная. Естественно, Цветаева рада-радешенька.
Это ты себе просто не представляешь, что такое _настоящая_ сволочь.
Там поток сознания совершенно неадекватный какой-то. Описанная тобой система приоритетов, может, и верна, но она сама по себе совершенно нездорова.
Тогда у нас вообще нет негодяев-эгоистов или насильников, а есть просто нездоровые люди, которым получить здесь и сейчас сексуальное наслаждение приоритетнее жизни и злоровья насилуемой. Нездоровая система приоритетов - это одно, а невменяемость - другое. МЦ. совершенно вменяема.
Я все же полагаю, что вменяемая сволочь - это которая своих детей под шумок сдала в приют, чтобы от них избавиться и потом о них не вспоминала. А если это сопровождается таким вот потоком эмоций и такими действиями, то это существо маловменяемое. Это не помешает его, скажем, посадить за халатность, приведшую к смерти ребенка (вместе со всем руководством приюта (*)), но что вменямость тут ограниченная - имхо, очевидно.
(*) И я так и не поняла роль сестер ее мужа. Им запретили. А настоять? А самим выяснить условия содержания ребенка и пригрозить, что все будет передано мужу? Люди, которые потом предъявляли большие этические претензии, сами как-то очень мало сделали.
Тогда всякий Фома Фомич Опискин, всякий истерик, разыгрывающий перед собой пафосные позы - тоже, бедный, маловменяемый. Нет, никак. Дешево же можно тебя (в смысле, твой вердикт о маловменяемости) купить, однако...
Руководство приюта не сажать надо было бы, а награждать. То, что в условиях отпускаемых им пайков у них Ирина продержалась 2 месяца, то, что Аля у них не умерла - это подвиг персонала. Ты себе вообще представляешь, что такое декабрь 1919, снабжение приюта? Какая халатность?
Сестры ее мужа забрать ребенка ьез ее санкции не могли - никто бы им в приюте без этой санкции ребенка не отдал - а Цветаева наложила вето; что значит - "настоять"? Приехать, изметелить эту суку ногами до воплей о пощаде и сказать, что метелить так будут каждый день, пока та не даст согласия? Я совершенно согласен, что это был бы прекрасный шаг, но это, к сожалению, было вне их представлений о возможном; это печально, но простительно; а никакеие другие "настояния" действия иметь не могли, на нее где влезали, там слезали - сломить ее смогло только Советское государство; сломили бы и физические побои, да кто ж ее к ней применял? от Цветаевой они слышали, что там все ОК; Лиля Эфрон вообще в провинции жила; какое, к черту, пригрозить, какому мужу? Муж в это время был невесть где, незнамо, жив или нет, и проявился только в 1922 году. Грозить мужем - эффективнее было бы Мойдодыром грозить.
Вера Эфрон, по-видимому, добилась хоть того, чтобы эта мразь Алю забрала (полагаю так потому что она потом во всяком случае принимала участие в уходе за Алей, а в течение предыдущих полутора месяцев означенная мразь и не думала Алю забирать)
Вообще поразительное дело. Имеется мать, сдавшая детей на погибель в приют. Никакой информации об этом приюте, кроме как от нее, никто не имеет. Сама она говорит, что все ОК и налагает запрет на то, чтоб вторую дочку оттуда забрать. Две теткиЮ одна из провинции, другая из города, предлагают забрать ее своими силами к себе - МЦ наотрез отказывает.
Оказывается, они еще и сопоставимо виноваты и как-то очень мало сделали, что всего-навсего в голодный год просили отдать им чужого трудного ребенка...
"В узком простенке между лестницей и стеной — Ирина в злобе колотится головой об пол. — «Дети, не дразните ее, оставьте, я уже решила не обращать на нее внимания, скорей перестанет», говорит заведующая — Настасья Сергеевна. "
За это награждать?
"а никакие другие "настояния" действия иметь не могли"
А пробовали? Проверить, угрожать рассказать всем, что она под чужим именем сдала детей в приют - судя по характеру, подействовать бы должно было. Имело смысл попытаться.
чужого трудного ребенка***
Вообще-то, собственную племянницу.
* * *
Вообще, я уже три раза спрашивала (безрезультатно), но спрошу четвертый (и последний): отчего с тобой невозможно связаться? Ты не дома? К. ты тоже не ответил.
Угу. За это награждать. Потому что в отсутствие успокоительных медикаментов НЕТ ЛУЧШЕГО СПОСОБА.
Потому что если ее кинуться успокаивать лаской - ХУЖЕ будет.
*** Когда ты спрашивала? Я не дома, я даже был и не в Москве.
***
"угрожать рассказать всем, что она под чужим именем сдала детей в приют"
Помилуй, кому "всем"? Знакомым? Кстати, они-то этого и знать не могли - про чужое имя. И факт этот (про чужое имя) дискредитирующим нисколько не был.
Лиля из провинции проверять ничего и не могла. Вера в Москве могла бы приехзать в этот приют, а толку? Без разрешения Цветаевой никто бы ей ребенка не отдал. Разрешения она не давала. Заниматься ТОЛЬКО этой бесноватой и ее детьми поперек ее же собственной воли Вера Эфрон не могла никак.
Угу. За это награждать. Потому что в отсутствие успокоительных медикаментов НЕТ ЛУЧШЕГО СПОСОБА.*** A otnestis' k rebenku po-chelovecheki ne pomoglo by? Reakcija-to na to, chto ee brosili, javno. Потому что если ее кинуться успокаивать лаской - ХУЖЕ будет. Pochemu? *** Когда ты спрашивала? Я не дома, я даже был и не в Москве.*** Da raza tri - dva u tebja v kommetah, odin meilom. Uzhe nachala dumat', s chego eto ty menja ignoriruesh'. :))) Ty zh ne skazal, chto uezzhaesh'. Vernesh'sja - please, ne zabud' s Hel'gi svjazat'sja ili, esli hochesh', on tebe po pochte pereshlet. Kartinku-to hot' videl? A to ja, ponimaesh' li, vybirala, reakcii zhdu, a ee netu. Abydno. :) http://lynx9.livejournal.com/604175.html *** "угрожать рассказать всем, что она под чужим именем сдала детей в приют" Помилуй, кому "всем"? Знакомым? Кстати, они-то этого и знать не могли - про чужое имя. И факт этот (про чужое имя) дискредитирующим нисколько не был. *** Stali by proverjat' - vyjasnili by. Sam fakt togo, chto ona sdala pod chuzhim imenem, razve ne pokazyvaet, chto ona bojalas', chto ee osuzhdat' budut? I zakryvat' glaza na to, chto deti tam zagibajutsja bylo b kuda slozhnee, esli b ee kto nosom tykal. Vprochem, ja ponjala, chto Vera byla bol'na. A Lilja, konechno, ne buduchi v Moskve nichego ne mogla sdelat'. A esli vozmozhnost' byla, no eto "besnovataja i ee deti", to kak potom mozhno osuzhdat', esli sam ne spas, hotja mog?
Тёткам достаточно было бы сходить в приют, всё увидеть, а потом сделать две вещи: либо вынудить Марину забрать оттуда детей и отдать Ирину тёткам (под угрозой публичного скандала), либо навещать детей и кормить их. Хорошо накормить раз в три дня - и Ирина бы выжила. | |
|
|