?

Log in

No account? Create an account
Право на жалобу на господ - 3. Падение этого права: 1700-1760. - wyradhe [entries|archive|friends|userinfo]
wyradhe

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

Право на жалобу на господ - 3. Падение этого права: 1700-1760. [Aug. 11th, 2012|02:44 am]
wyradhe
[Tags|, ]

Падение права жаловаться на своих господ: 1700-1750-е.

Падение права крестьян жаловаться на своих господ (в объеме, установленном Уложением 1649 и практикой правоприменения в XVII веке, центром которой являлось то же Уложение) состоялось в течение первой половины XVIII века и проходило по двум направлениям:

1) запрет подавать челобитные непосредственно государю или передавать челобитные на его имя помимо низовых правительственных учреждений (присутственных мест);
2) совершенно облыжное, но от того не менее твердое перетолкование ст. II,13 Уложения 1649 года как ЗАПРЕТА жаловаться на своих господ.

Рассмотрим эти направления по отдельности.


Направление первое. Петр I в 1700 году запретил подавать и челобитные, и жалобы на их нерассмотрение иначе как через надлежащие (низовые) присутственные места и должности. Тем самым, в частности, крестьяне лишались права жаловаться на своих господ непосредственно царю и вообще иначе как через всю иерархию учреждений, начиная с низовых. Подтверждающие и повторяющие этот запрет указы в следующие 60 лет сыпались как из ведра: сам Петр повторил этот запрет указом от 8.12.1714 года, потом от 4.12.1719 года, потом от 4.05.1720 года, потом от 8.02.1722 года, потом от 6.04. того же 1722 года; потом два таких же указа издала Екатерина I (17.08.1725 и 15.10.1725), два - Анна Ивановна (16.04.1730, 22.05.1740), четыре – Елизавета (28.05.1742, 10.05.1749, 3.03.1752, 17.09.1753, 8.08.1759), один – Петр III (4.03.1762), - всего, таким образом, пятнадцать указов – и все они «наикрепчайше подтверждали, чтоб челобитчики... били челом в надлежащих местах», а не обращались непосредственно к императору или в старшие правительственные учреждения через голову «надлежащих мест». За нарушение этого запрета крестьянам и ряду других групп возвещалась особенно жестокая кара: публичное телесное наказание + ссылка в каторжные работы (так, в частности, по указу Елизаветы 1759 г., подтвержденному Петром III).

Почему эти указы все время приходилось повторять? Потому что они заключали в самих себе юридический парадокс. Парадокс этот определяется тем, что во всех вменяемых и даже не очень вменяемых правовых системах заранее признается, что писаными формализованными нормами всего не предусмотришь, и потому априори решиться всегда механически подводить под эти нормы все формально подпадающие под них поступки = создавать стопроцентно машинное правосудие, неуклонно едущее по колее этих норм, было бы вопиющей несправедливостью (из-за заведомого несовершенства самих формулировок этих норм и невозможности адекватно предусмотреть ими все случаи жизни); необходимо иметь органы, полномочные выводить особые случаи из-под действия формально распространяющихся на них писаных норм, а также решать дела, вообще этими нормами не предусмотренные.

Поэтому почти любая (кроме совсем уж невменяемых – мне такие неизвестны) система права заранее признает, что нарушение закона вовсе не обязательно образует вину и подлежит наказанию (вопреки распространенному предрасссудку на этот счет). Нарушение закона обязательно создает только одно: необходимость разбирательства (суда и расправы), причем разбирательства с позиции презумпции (но презумпции не тотальной) того, что нарушение закона образует вину. Иными словами, если ты не нарушаешь норм закона / правопорядка, то не с чем и разбираться. Если же нарушил, то это непременно надо разобрать, причем, конечно, с обвинительной презумпцией того, что тут должен действовать писаный закон на эту тему и это нарушение так-таки образует вину; однако и все общество, и вершащий суд и расправу орган знает, что любой конкретный случай может представить собой нечто столь особенное, что его надо выводить из-под действия формально распространяющейся на него нормы и не считать, что в данном случае нарушение этой нормы образует вину. Разумеется, постановлять такое исключение положено не по произволу, а по наведению от всей логики и духа системы права данной страны и выраженных в ней представлений о справедливости. Эта неписаная база писаной нормы имеет приоритет перед формализованной частью нормы во всех случаях явных противоречий между ними. Даже в странах, где в уставах и законах не было никаких оговорок касательно права не исполнять преступный приказ, неисполнение приказа вовсе не считалось непременно преступлением и виной; оно только обязательно составляет казус, требующий суда – например, военного трибунала (с той оговоркой, что начальнику разрешается карать его и на месте, но в чрезвычайных случаях; и если полномочные на то начальства и власти сочтут, что в данном случае как раз не было уважительных причин для кар на месте вместо передачи в суд, скорый на расправу начальник сам подвергнется дисциплинарному наказанию или суду), причем трибунал должен подходить к делу с предварительной общей презумпцией виновности нарушившего приказ, и понадобятся очень веские специальные доводы, чтобы обосновать, что в данном исключительном случае его нарушение вины как раз не образует. – Однако саму эту возможность констатирует заранее почти любая система норм.

В самодержавном государстве инстанцией, наделенной особенно широкими (формально неограниченными) полномочиями постановлять, что вот тут мы имеем дело как раз с исключением, и закон, в принципе карающий за такие дела, как ныне рассматриваемое, в данном случае применяться не должен, - является государь. Кроме того, сам государь не подпадает под действие собственных указов: они обязательны к исполнению подданными, но не им самим. И, наконец, даже если икс нарушил закон и был покаран по этому закону, это не значит, что власти в данном случае обязаны ограничиться только наказанием икса – они вполне могут принять какие-то меры и в адрес тех, кто довел икса до его правонарушения или вызвал в иксе соответствующую злобу и т.д. некими предосудительными действиями.
Поэтому царский указ о запрете подавать челобитные самому царю вовсе не обессмысливал такую подачу и не отучал от нее население, - и такие челобитные подавали снова и снова, несмотря на указы. Логика челобитчиков при этом была такая: «В местных учреждениях правды не добьешься: они либо с барами окажутся заодно, либо заволокитят дело, либо силы против бар реально не возымеют. А царь – дело иное. Конечно, есть запрет на подачу ему жалоб через голову низших инстанций. Но: 1. Царь стоит выше закона и имеет власть выводить из-под писаного закона какие-то совсем особенные случаи, формально подпадающие под него; поэтому, если мы в нарушение запрета подадим жалобу на наши утеснения ему лично или передадим ему эту жалобу в обход низовых инстанций, то, может быть, он усмотрит, что в данном случае у нас были чрезвычайные обстоятельства, искупающие такое нарушение формального запрета и по сути выводящие наше дело из-под него; 2. или, быть может, он просто помилует нас, т.е. хоть и найдет, что усматривать такое исключение в нашем случае оснований нет и нарушение нами пресловутого запрета так-таки образует вину, - но все же отпустит нам эту вину (или хоть смягчит наказание за нее) из милосердия к нам и из жалости к тем нашим обидам, из-за которых мы решились нарушить запрет и взять на себя эту вину; 3. или, быть может, он даже и накажет нас за это нарушение, и даже по всей строгости, но одновременно предпримет меры и против наших обидчиков: ведь ему все же станет известно о понесенных нами обидах из нашей челобитной, а то, что подача нами ему жалобы есть заслуживающее наказания наше правонарушение, вовсе не обязывает его считать, что те утеснения, из-за которых мы на это нарушение пошли, наказания не заслуживают и правонарушения не составляют. Может быть, он хоть накажет и нас, и наших обидчиков – каждого за свои дела; или нас-то накажет, а нашим обидчикам хотя бы укажет или порекомендует умерить свои тиранства – и то хлеб».

Чтобы бороться с подобными надеждами и предотвращать подачу жалоб вопреки установленному порядку по изложенным соображениям, и требовались все новые и новые указы-подтверждения исходных указов Петра I. Но радикально они не могли решить проблему именно потому, что сколько бы государь ни запрещал такие жалобы в общем виде, всегда оставалась надежда, что вот в данном случае он сделает из своего же запрета то или иное исключение. Повторяя запрет, государь запугивал подданных, показывая всю степень своего нежелания делать такие исключения; подданные мотали на ус, но все равно иной раз решались понадеяться на то, что вот их случай перевесит даже и эту степень царского нежелания делать исключения, и царь этот случай таковым исключением все же сочтет. Поэтому и челобитные такие время от времени подавать продолжали, и государи продолжали выпускать указы, подтверждающие запрет, и карать за его нарушение (сколько раз они все же делали искомые исключения, и какие, я не знаю – даже в самом лучшем случае их было ничтожно мало; но если бы все 60 лет они совсем никаких исключений и смягчений не делали и никогда не принимали никаких мер к обидчикам, то население давно отучилось бы подавать им челобитные в нарушение обсуждаемых указов).

Со вторым, куда более страшным направлением, все было еще проще. Мы не знаем, когда в точности свершился переворот (судя по времени переворота в остальных сферах крестьянского вопроса – скорее в первой трети века) , но уже к 1760 г. не то что низовая администрация, а Сенат империи (высшая судебная и законотолковательная ее инстанция) твердо исходил из того, что два слова ст. 13 II главы Уложения – «не верить» доносам слуг и крестьян на своих господ (иначе как на темы государственной измены) – а) означают запрет подавать любые жалобы на своих господ (кроме как на те самые темы государственной измены) в любые инстанции; б) требуют наказывать за всякую такую подачу как за нарушение означенного запрета.

Мы видели, что ничего подобного на деле Уложение 1649 г. не содержало, и в XVII веке по системе, основанной на Уложении, поступали с такими жалобами совершенно иначе (могли, не начиная следствия, возвратить как вероятно-ложные по презумпции, но не запрещали их подавать и не считали сам по себе акт такой подачи правонарушением; а по усмотрению могли и начать расследование по ним), но нужды нет – теперь считалось, что Уложение запрещает и карает саму подачу куда бы то ни было жалоб на своих господ. Так,25.06.1762 (еще при Петре III) и 26.07.1762 (уже при Екатерине II) Сенат вынес приговоры по обвинению ряда крестьян именно в том самом факте, что они подали челобитную на своего господина, юнкера Петра Зорина, и осудил их с такой формулировкой: «По Уложению же второй главы тринадцатому пункту людям и крестьянам ни в каких доносах на помещиков своих, опричь великих дел, верить не велено, в рассуждении чего приказали: и показанному челобитчику крестьянину Тарасу Иванову в доносах его на помещика своего в силу вышеписанного Уложенного пункта не верить, а отослать в Московскую Губернскую Канцелярию при указе, которой [=каковой Канцелярии] велеть за оказанное им дерзостное к явному отбывательству от помещика своего показание в страх другим учинить наказание по воле помещика...»

Итак, «не верить» означает, по мнению Сената, не «не доверять», не «не придавать самостоятельной силы» (как на самом деле было согласно Уложению 1649), а «считать заведомо ложным», вдобавок жалоба на своего помещика со ссылкой на 13 пункт 2 главы Уложения априори, сама по себе квалифицируется как преступное деяние, «дерзостное показание», подлежашее наказанию. Определение наказания здесь предоставляется воле помещика, но то, что они вообще должны быть наказаны, не зависит и от этой воле: наказать их помещику приказывает Сенат.

При этом Сенат не вводит здесь никакой юридической новеллы, он применяет здесь свое толкование 13 пункта второй главы Уложения как нечто самоочевидно твердое. Таким образом, это толкование к 1760 г. было чем-то само собой разумеющимся по крайней мере для Сената – а это значит, что и для государства и администрации в целом (что и констатирует де Мадариага в: Isabel de Madariaga. Catherine II and the Serfs: A Reconsideration of Some Problems // SEER 52, 1974, p.52) . Правда, тот факт, что дело вообще дошло до Сената, означает, что низовая инстанция, получив данное челобитье, вообще не взялась сама толковать и применять законы, а повергла дело на рассмотрение инстанции высшей. Такие случаи, видимо, и имеют в виду Ключевский и Семевский, когда пишут (не приводя примеров), что иногда в первой половине XVIII в. низшие правительственные инстанции продолжали принимать жалобы на господ от сельских общин (и повергать их на рассмотрение высшей инстанции), и «эти жалобы сильно затрудняли Сенат». Однако намного чаще низовые инстанции ничего никуда не отсылали, а решали дело на месте. Здесь варианты были разнообразны: в одних случаях за сам факт жалобы, без расследования ее, низовые инстанции пороли жалобщиков и отсылали их обратно к помещику (некоторые примеры от 1762-1763 г.), в других– били жалобщиков кнутом и ссылали в Сибирь (во всех этих случаях они руководились тем же толкованием Уложения, что и Сенат), в третьих (некоторые примеры от 1762-1763) – просто отсылали обратно к помещику, не принимая к рассмотрению челобитных (de Madariaga, loc. cit. с отсылкой к соотв. данным у Семевского). Особенно характерна история Салтычихи: 21 жалобу на нее подали ее крепостные в течение 6 последних лет правления Елизаветы и начале правления Петра III; во всех этих случаях низовые инстанции одних жалобщиков своей властью наказали кнутом и сослали по отбытию этого наказания в Сибирь, а других отправили обратно к Салтыковой, чтобы она распорядилась ими и наказала и по своему усмотрению – и более ничего.

Итак, к середине XVIII века и в Сенате, и в администрации, и в государстве в целом полностью утвердилось как закон то, что сам факт жалобы крепостного на своего господина согласно Уложению (на деле в Уложении этого и не ночевало) составляет преступление и должно быть наказано, а по жалобе такой производить расследования нельзя. Поскольку в законах никакого наказания за это «преступление» специально означено не было (что и неудивительно, потому что ни один закон специально не объявлял это преступлением и не назначал, соответственно, за него наказания), администрация, получив такие жалобы, принимала решения сама – обычно в диапазоне от приравнивания этого «преступления» к подаче челобитной самому государю (что для крестьян и каралось кнутом и ссылкой в каторжные работы) до отправки их обратно к помещику на его употребление. Однако находились исключения: иногда низовые инстанции проявляли совесть и склонность к духу XVII века в пределах, которые им для этого оставлял совершенный явочным, захватным порядком юридический переворот. Они не могли теперь назначить расследование и не могли определить жалобщиков правыми; но, если они сами сочувствовали жалобщикам, они могли пойти на то, чтобы отказаться от решения этого дела своей властью и повергнуть его на рассмотрение высших инстанций, как нечто особенное (или просто по незнанию или имитации незнания того, как его решать: передача местной властью такого-то дела на решение власти высшей с тем обоснованием, что местная власть не понимает, как это дело решать, не в силах самостоятельно приискать и истолковать законы на эту тему, или допускает, что в нем есть нечто исключительное, и потому просит инструкций и решений от старшей инстанции – в те времена такая передача ничего удивительного или самоунижающего для местной власти собой не представляла) . Мы видели, что Сенат середины XVIII века прибегал в таких случаях все к той же трактовке Уложения как акта, запрещающего и криминализующего жалобы на помещиков. Но оставалась тень надежды либо на то, что на такое дело обратит внимание государь и решит его помимо законов, на что имеет полное право, либо на то, что когда инстанция – низшая или высшая – примет, наконец, решение, то жалобщиков-то она накажет (в силу действующей трактовки Уложения), но, может статься, одновременно и сделает какое-то внушение или как-то иначе укоротит обидчиков.

Вот только это и осталось от возможности получить удовлетворение в жалобах на своего господина. (Можно допустить, что в каких-то случаях низшие инстанции были верны духу XVII в. в еще большей степени и, не наказывая крестьян, что-то делали для укрощения их обидчиков, но это было бы реликтовое исключение, противоречащее давней стандартной-общегосударственной трактовке Уложения; выносить такие решения можно было либо по неведению и инерционному пребыванию «вне времен», либо по сознательному наплевательству на действующие законы и узаконенные трактовки этих законов. И ни единый такой пример в обобщающих работах не упоминается).


Таково было положение дел, которое застала Екатерина при своем водворении на престол.


P.S. В инструкции Петра воеводам 1719 года (цитировалась в предыдущем посте) есть место, побуждающее задуматься, не так ли было дело,что обсуждаемый переворот в отношении к жалобам на своих господ и в понимании ст. 2.13 Уложения на эту тему совершился или совершался (по крайней мере де-факто) уже к концу 1710-х гг.? Петр здесь заявляет: если администрация-де обнаружит, что разоритель-помещик разоряет свою деревню настолько, что та значительно или полностью обезлюдела, - то принимать меры. Но единственные способы обнаружения этого положения дел со стороны администрации, которые в этом весьма подробном параграфе упоминает Петр – это способы активно-дознавательные: воевода и земские комиссары должны сами «накрепко смотреть», т.е. собирать сведения на сей предмет, да еще комиссары могут сами внезапно обнаружить такое разорение при наезде по какому-то фискальному делу в соответсивующую деревню («воеводе и земским комиссарам смотреть того накрепко и до такого разорения не допускать, и ежели подлинно явятся в их ведении такие разорители, и о таких разсматривать, и когда для денежных и других сборов поедут в уезды земские комиссары, и где наедут прямую пустоту, или великое умаление, перед переписным числом, крестьян..»). Получение жалоб со стороны самих крестьян как аналогичный источник сведений о подобных делах здесь и не поминается – не потому ли, что и в этой сфере, как и в вопросе о подаче челобитных напрямую государю, и в других вопросах положения крестьян, переворот учинил все тот же Петр?
LinkReply

Comments:
[User Picture]From: veber
2012-08-11 12:38 pm (UTC)
Интересно.
(Reply) (Thread)